Историко-литературный музей

 

 

Я лишь бегло обрисовал структуру мира и обозначил основные понятия системы. Многое осталось за кадром.

Моя задача - через образы и понятия вызывать ассоциации и возбуждать Творческое Начало в каждом, показать толику возможностей «неземного» творчества, тех возможностей, которыми человечество всегда пренебрегало, идя на поводу у своих животных инстинктов. Далее, если возникнет желание, я буду кое-что дополнять к сказанному, дорисовывать схему, кое-что разжёвывать.

Но тот, кто ухватил главное, уже держит его за хвост и смеётся или негодует. На такой скорости трудно не выпустить хвост. Так, бывало, и я с трудом поспевал за ускользающей мыслью, и понимаю ваше состояние. Не будь этого понимания, я бы высказался в нескольких фразах и растаял, оставив вам «благую весть», не оставляющую никаких шансов.

Но я решил «вскрыть» Память прошлого и будущего. Почему? Потому что я в этот раз излишне привязчив.

А этот мир для меня одновременно и прекрасен, и отвратителен. В другом будет по-иному. Не в смысле зла и добра. Я одарю вычленившихся.

Но об этом позже.

Вернёмся к Русской Библии.

 

 

Итак, у некоторых народов сложились тексты.

Из этих текстов выросли основатели учений.

Учения распространялись в других народах. И затормозили развитие многих самобытных ростков осмысления мира. Тем более, навязанные учения лишь частично отражали действительную картину мира и не давали возможности познать настоящую истину.

Учения обросли паразитами, высасывающими из них остаточную творческую энергию, превращающими живой творческий процесс в мёртвые церковные музеи. Ах как бы мне хотелось непечатно высказаться по поводу этих поколений бездарных жадин, хапуг, вралей и лентяев (плюс завистников)! Но не будем умножать вульгарщину. Действительно, каждый получит по мере своего творческого состояния.

Религий на свете тысячи. Многие угасли, ибо исходили из ложных (чрезмерных) фантазий, отыграв некий возможный вариант судьбы своего этноса.

Под понятием «религия» я подразумеваю представления Авторов о структуре мироздания, и не более. Глубокое заблуждение, будто религиозное чувство (вера в высшую силу) находит своё успокоение и итог своим странствиям в религии. В сущности, религии - это «замороженные куски» творческого процесса, содержащие в себе «горстку» истинных мыслей и чувств.

Религиозное чувство есть ощущение в себе творческого «эмбриона», и это чувство устремлено к познанию Творческого Начала, к объединению творческого пространства в Сочинителе.

Консервируя достигнутые «высоты» познания, религии замораживали процессы развития творчества, и поэтому никогда не поднимались до «божественных истин». И ладно оболванивали бы самих себя. Гонения! Законы и запреты против свободного творчества! И наконец - желание навязать своё «откровение» соседним народам, всему миру.

Разве я этого хочу?

Ты прочтёшь, познаешь, и с меня довольно.

 

 

Свободные Авторы - «основоположники», расширившие пределы, набросавшие контуры пути к новому знанию и Новому миру, и - непробиваемое, бездарное религиозное невежество. «Мирское творчество - не от бога», - чудесный лозунг для хапуг, лентяев, жадин и бездарей (плюс завистников).

Угасшие религии порождали новые, от новых расходились разветвления, словно сложнейшая паутина опутывала человеческое мировоззрение, будто незримое дерево пускало всё новые корни во всемирный человеческий мозг. Творческое Начало искало и развивало тех, кто мог бы «плодоносить», кто мог бы вместить в себя его энергию, кто принёс бы ему жертву...

И взошёл новый этап. Когда авторское осмысление мироздания стало вычленяться из религий в свободное творчество. Здесь по-настоящему заявил о себе свободный инстинкт творчества.

Зародился поистине новый принцип познания и развития творческой энергии - Художественный.

Он и раньше тут и там мелькал в мире. Тысячи языков - и все они пытались достичь Художественности.

Средств выражения у Авторов было достаточно, но им не хватало свободы сознания. Были удачи и прорывы. Тогда Слово вбирало в себя и музыку, и смыслы, и образы. В некоторых библейских текстах, в текстах индусов, во многих других письменах - эпизодически. Но более ясно - в Евангелии.

Можно сказать, что Иисус породил своей историей художественный принцип. Это был как бы творческий конкурс - из многих текстов выбрали четыре лучших. Современная художественная литература началась именно тогда.

А «светский» художественный принцип заявил о себе во времена отказа от главенствования религиозного принципа познания мира. Это случилось в Европе  (Мне возразят: а древнегреческий театр, а Гомер, а нибелунги, эпосы и т.д.? Всё это существовало ещё в рамках узкого религиозного сознания. И, конечно, были некоторые прорывы. И всё).

С «плутовского» ли романа всё это началось - не суть важно.

Но Случилось. Настал новый этап.

Творческие люди устали от религиозного вранья и религиозной софистики.

Развивавшиеся и усовершенствованные музыка и живопись обогащали Слово, и оно устремилось к своему развитию в «светской» литературе (Опять же, необходимо понять, что Слово не развивается в человеческом смысле, как не развивается всё человечество. В любом языке во все времена есть возможность достичь своеволия, т.е. обладания Словом, которое и есть своеволие. Говоря о развитии Слова, я лишь акцентирую внимание читателя на перемещение в те сферы человеческой деятельности, где появляется возможность обрести своеволие. Так в древности этого достигали шаманством, медитацией, заклинанием, астрологией, алхимией, ораторством, поэзией,  философией и т.д.).

С этого момента многие авторы начали активно осмыслять жизнь и создавать её.

С этого момента свободы (пока ещё не осознанных возможностей) были разорваны путы фатального бытия, того жёсткого сценария, созданного предыдущими (пра-земными) творческими умами. То были пока первые шаги свободного творчества в замкнутый реальный мир, на сцену всё-таки ещё предопределённой пра-Авторами жизни, но уже с возможностями Выбора. С возможностью выйти из предопределённости и обрести новый метод познания Творческого Начала.

И вновь авторы Слова начали с простых форм: копирование действительности, описание увиденного. И вклинивалась Интрига - эта гениальная «мать» Художественности. И вклинивалось авторское «я» - основа и сущность Творческого Начала.

Этот поворотный этап человечество должно отметить поголовным вставанием и возносить хвалу Слову и Книге. Праздник Художественности. Праздник творчества. Мой своевольный Праздник.

 

 

Творческое Начало влилось в новый способ познания и тут же начало выдавать (возвращать) «черноту и грязь». Это как ребёнок - рисует, раскидывает рисунки, растёт и забывает о них. Рисует всё, что придёт в голову, что увидит, что услышит, дофантазирует и скопирует - всё что угодно.

Можно сделать образное пояснение - вначале Слово было у «бога», теперь оно всё больше и больше перетягивалось (как одеяло) к себе человеком. И уже человек на Земле изменял мир. Если вначале это делал «бог» (Творческое Начало) - уничтожал виды, менял ландшафт, пейзажи, то теперь это всё активнее «творил» человек. И ему, невежде, удавалось даже полностью уничтожить тот или иной вид животных, своротить гору или вырыть целое озеро. Поглощая и вытесняя животную и растительную биомассу, он заменял её собою, увеличиваясь численно, сохраняя биологический баланс.

Так что же? Становилось ли больше Творческое Начало, накапливался ли «дух»? Ни в коем случае.

Земное своеволие и умножение человеческих «я» просто притормозило процесс развития животного мира, произошла его заморозка. Как бы часть творческого потенциала из природы ушла  в человека. Осталось только то, что осталось, реликтовые творческие формы животного и растительного мира, давно достигшие инстинктивного совершенства.

Но и того, что осталось, и теперь достаточно для моего восхищения возможностями творчества. Все животные - «замороженные» варианты самопознания Творческого Начала.

С того Праздника человечество приобрело невиданное ускорение процесса наполнения своеволием Творческого Начала. И именно художественное Слово активно создавало теперь «социум» для народов. Но оно искало новых художественных форм и желаний. И для этого нужен был язык. И не просто «разумный язык», а язык наиболее чувственный, со смысловыми нюансами, могущий выразить творческое «я», могущий вычленить это «я» из фатальной биомассы, мечтательный язык.

И в каких только языках не пробовало себя Слово. И много породило социальных глупостей. Но были успехи. Это когда в каком-либо народе, в носителях его языка оно находило выражение и обретало творческое могущество. Эта эстафета переходила от одного ученика-Сочинителя к другому, от народа к народу, из языка в язык.

Языки многих народов послужили развитию художественного принципа. Можно сказать, что возникала поистине всенародная «религия» (путь к Творческому Началу). Но, как уже понятно, религиозные термины изжили своё буквальное значение, Творческое Начало «выветрилось» из них, и употребляю я их лишь в силу необходимости - ради ассоциаций с прошлыми эпохами развития Творческого Начала. Религии - это музеи этапов его становления.

 

 

Но вот: случилось так, что Творческое Начало путём проб и ошибок интуитивно вышло к истокам молодого Русского Языка.

Конечно, оно развивалось и в других языках параллельно и всё более накапливало творческую мощь. Но то были узко профессиональные или специфические опыты и успехи. Цель - свободное художественное познание, Художественный Метод - была достигнута в России.

Вот почему - Русская Книга ( библия ), вот почему я пишу эту историю на русском языке.

Летописи и жития святых формировали душу русского языка. И самое главное - определённого рода, мечтательные сказки. Жития создали основу для авторского «я». И в летописном «Слове о полку Игореве» есть зародыш авторского «я».

Замечательная вещь это «Слово». Откуда явилось? Почему так поэтично и душевно?

Именно задушевность проникла в русский язык. Русская задушевность - это особое желание, сформированное славянским «язычеством», воспитавшим самобытное чувственное восприятие мира, память о мечте и безымянных славянских опытах сочинительства.

«Слово о полку Игореве» - символ грядущих возможностей русского языка. Вот именно: не «сказание», не «повествование», а Слово.

 

 

 

 

 

                                Пушкин

 

 

Моё отношение к Пушкину (Пушка - выстрел, громогласное объявление о новом этапе, всё символично) неоднозначно.

Я презираю свинячий восторг его почитателей. Паразиты-литературоведы исказили его значение.

Не Пушкин породил новый язык, а язык востребовал Пушкина, влился в него, поселился в нём. Это эстафета Творческого Начала, перешедшая в Россию с Запада. Язык, который якобы впустил (ввёл) Пушкин в поэзию и литературу, уже существовал устно. Но Пушкин, Лермонтов и Гоголь были принесены ему в жертву (развитию Творческого Начала в русском языке). И этот заряд был так велик и силён, что Пушкина словно подхватило течение и вынесло на стремнину творческого процесса.

Я бы сказал, что Пушкин «шаманил», проникая посредством «нового» языка в пространство Творческого Начала. Его творчество неосознанно, он так и не пришёл к осознанности. Но он был здесь первым, и я всё понимаю.

Когда у него было истинное наитие, когда он «шаманил», то делал открытия. И величайшее интуитивное открытие - ощущение значения языка и проектирование его будущего.

 

 

« И вырвал грешный мой язык,

и празднословный и лукавый…

...и угль, пылающий огнём,

во грудь отверстую водвинул...

...глаголом жги сердца людей!»

 

Всё это стихотворение - программа, это голос Творческого Начала, воцарившегося в русском языке.

Не нужно думать, что Пушкин осознано программировал будущее. Если бы это было так, то  и творчество его было иным, не таким поверхностным и распылённым.

Пушкин - интуитивист. Наитие ещё нужно осмыслить. Если к тебе пришло вдохновение, если ты уловил космические ритмы, то это ещё не твоё вычленившееся «я», не твоё авторство, а призыв к авторству, знак авторства.

В «Пророке» прозвучал лишь призыв к творчеству. Оно становится жизненным и Авторским не столько от неосознанного наития, сколько от усвоения Художественного Метода.

Пушкин, как и многие авторы, загнал себя в тупик. Он не реализовал себя в творчестве. Его коснулись «уста» Творческого Начала. Этот огненный «поцелуй» и послужил началом осмысления «русской идеи» и мечты Сочинителя.

Пушкин - это первое русское авторское «я» в мировой цепочке творческих сущностей. И у него была возможность Авторского развития - настоящая творческая реализация, которой он не воспользовался. Многие по себе знают чувство упущенных возможностей.

Он перенёс на русскую почву многие уже готовые творческие формы, результаты западного языкового процесса развития Творческого Начала. Он во всём себя пробовал. Это было его метание, оно не позволяло ему идти в глубину, в содержание, и отсюда поверхностная тематика, описательность простых человеческих страстей и ощущений (чем он так «дорог» недалёким почитателям его таланта).

Пушкин слепо растратил свой «уголь», но осуществил призыв «бога» «жечь глаголом (словом) сердца людей». Здесь он выполнил программу, но остался "под богом", в границах фатальной судьбы, не вычленившись в осознанного Автора.

 

 

Нужно сказать, что с творчеством шутки ( безответственность ) плохи.

И здесь я отвлекусь, чтобы предложить образный пример, провести аналогию Творческого Начала с радиацией. Ибо радиоактивность - это и есть чудотворный инструмент воздействия Творческого Начала, его реальное невидимое проявление, тот самый пра-творческий, пра-материальный способ (средство) изменения форм жизни.

Под воздействием доз радиации происходили мутации - мир населялся новыми видами. Так творило пра-творчество.

С переходом творческих процессов к человеку, он получил «радиоактивный элемент», то,   что является творческим «эмбрионом»  (скорее - «эмбрион» этот можно назвать ядерным мини-реактором в человеческом организме). Можно либо трансформировать творческую энергию, либо вовсе не включать «реактор». Когда он работает, то сила «радиоактивного излучения» может убивать, а может и преобразовывать. Всё зависит от оперирующего излучением, от его осознанности, от степени освоения Художественным Методом. Безответственность может быть опасна и для самого «источника излучения».

Она привела Александра Сергеевича к саморазрушению. Он смоделировал свою гибель.

Он получил огромный творческий заряд, вышедший в него из русского языка. Этот заряд и зажёг в нём «уголь пылающий», но разумения дано не было.

Пушкин не занялся поисками смыслов и ответов на вопрос «зачем?». Он распылился на более мелкие темы, «играл с огнём», сочиняя судьбы, как ему казалось, для героев, но на самом деле создавая вариант судьбы для себя. Неуправляемое творчество и поглотило его в своей пучине.

Но Пушкин - это первый «русский знак» к созданию русской библии, к объяснению законов развития Творческого Начала. И в других народах мы теперь увидим более ранние «знаки», но всё равно - первый Пушкин, ибо с него началась попытка Авторской Художественности.

Слава тебе, непознанный Александр Сергеевич, в котором я познавал самого себя (к вопросу о фамильярности)!

                             

 

 

 

 

                                        Лермонтов

 

 

Для развития русской литературы Пушкин наставил столбов с указателями, привнёс западные жанры, провозгласил темы, продемонстрировал литературное своеволие. Стремился овладеть художественным пространством полностью, но оставил без внимания системное творчество, основные глубинные вопросы и смыслы. Я могу упрекать его потому, что он принадлежит мне, а не критикам, потому что это моя «ветвь» развития, а не «пушкиноведов». Он предок Сочинителя, частица моей родословной.

Он и есть я, а кто меня лучше меня самого знает...

И умом Лермонтова была переосмыслена судьба Пушкина и вся светская бездарность.

Лермонтов пытался заполнить содержанием формы, соединить художественное и системное.

Творческая мощь, авторское самопожертвование поискам смыслов! Вот куда перешёл авторский творческий процесс от Пушкина, вот где язык нашёл новый шанс высказаться о мироздании, о себе  (язык - равно Творческое Начало).

Лермонтов, этот мальчик, принял на себя непосильную ношу. Только я знаю, какие противоречия мучили его душу («радиоактивное излучение» - не забывать!).

Здесь необходимо отметить, что оба они, и он и Пушкин, были свободны от религиозности общепринятой. В чём одно из условий зарождения нового знания основ жизни. Они занимались «светским», свободным творчеством, и потому свободный инстинкт творчества проявлялся в них так широко и мощно.

Творчество Лермонтова погрузилось в поиски смыслов, и содержание стало порождать новые художественные формы. И хотя Пушкин был по натуре импровизатором, он не смог избавиться от консервативности в форме. Он их (формы) практически и не создал вовсе, Лермонтов же, а затем Гоголь, зародили именно русские литературные художественные формы. И в этом проявилась забытая «русская идея», с этого момента она обрела новое воплощение.

По силе Творческого Начала, по концентрации его энергии в Слове мало равных Лермонтову. Все известные «основоположники» разве.

Художественное было достигнуто им полностью. Он приобрёл то, о чём и не подозревал. Он получил власть, которой нет аналогов. И это были уже не контуры и схемы пути «основоположников» и «пророков» религий, а сам Путь, сама творческая сила мироздания. Используя религиозную терминологию, можно сказать, что Лермонтов был «богом», и, осознай он это, мы бы не имели то, что имеем. Правда, всё равно люди не поняли и не узнали бы, кто над ними и что проделывает.

 

 

Но эпоха неосознанной Художественности продолжалась. И творческая энергия была неуправляемой, своим излучением (сочинённым сценарием) она была направлена на своего создателя, во внутрь творца (неосознанная трансформация радиоактивного распада), на самоуничтожение.

С «маниакальным» упорством Лермонтов предрекал свою гибель (это ли не Иисус?). Здесь, как и Пушкин, он играл свою актёрскую роль, предначертанную ему предыдущей жизнью (уже имевшим когда-то место вариантом судьбы). Он не использовал свой шанс выйти за границы фатальности и был в этом совершенно пассивен.

Конечно, ещё не накопилась сумма знаний, ещё было только начало, ещё предыдущие сочинительские пра-сценарии имели достаточную энергию...

Но то, что имеем, тем и закусим.

 

 

Лермонтов соединил все формы развития Творческого Начала в Художественность. Здесь отразились все жизненные процессы: и содержание перетекало в форму, форма в содержание, образ становился понятием, понятие рождало образ, звучала музыка, играли краски, и во всё это проникало авторское «я», как волевое начало, способное приговорить или вознаградить. Вот в чём принцип обладания Художественностью, и вот где величие возможностей Русского Языка - «богоносца» (к вопросу об амбициях иудеев).

Стихийные опыты Лермонтова удались. Продолжалось вычленение развития Творческого Начала в Русский Язык, но сам Лермонтов был «под колпаком» у собственного творчества. Он обрёл личностное своеволие и мог избрать любой вариант судьбы, он обрёл неземную власть благодаря своей авторской жертвенности, но не знал об этом и потому неосознанно спроектировал саморазрушение.

Дело в том, что поэзия наиболее быстро развивало авторское «я». Именно с её помощью издревле концентрировалась властная авторская энергия. Ибо поэзия могла вбирать стержневой космический ритм. Но не были открыты истинные законы творчества и суть их назначения. Поэты невольно направляли творческое излучение на создание собственных вариантов судьбы, на проектирование жизненных ситуаций для самих себя.

Нельзя постоянно улавливать и долго удерживать в себе звучание космических ритмов (вдохновение), кто пытался это часто возбуждать в себе, тот уже не успевал контролировать и отслеживать энергетические процессы даже интуитивно.

Поэтическое творчество «пожирало» хозяев, как Зевс своих детей. Космический ритм не умещался в хрупкой человеческой форме, искал выход из неё, дабы иметь возможность материализовать стихийные образы и проекты авторского «я». А так как поэт занимался почти исключительно самим собой, создавал свой чувственный мир, фантазировал свою судьбу, то он и получал бумерангом свои же сценарии - обычно банальнейший конфликт, болезнь или упадок сил (мировая тоска - к вопросу ), бегство, дуэли, гибель и т.п. варианты неосознанных творческих желаний. То был этап стихийного саможертвоприношения творческому процессу. Ведь даже огонь убивает или согревает. А что такое творческое излучение, вы уже знаете.

Не стоит сожалеть об этих жертвах и о смертельных результатах творческих опытов. Есть Муравейник и есть «линия муравья» - Сочинителя. Только на законах творчества возведена вселенная. Только творчество способно вознаградить жертвенных Авторов смыслом бытия. Вы ещё пока ничего не знаете о беспредельных возможностях Сочинителя.

Нет убийцы у Лермонтова. Он сам сочинил себе убийцу, он выдумал, а творческое излучение материализовало конфликт, приблизив развязку к земной судьбе авторского «я».

И ладно, если бы такое случилось с ним одним. Лермонтов набросал «печальный проект» грядущих поколений. Что он мог бы ещё «натворить», если бы остался жив, так и не осмыслив законы творчества... Одному мне известно.

Ко всему прочему, здесь сказался баланс равновесия, принцип самосохранения жизни - иначе неосознанность Лермонтова могла создать всё, что угодно.

 

                                   

                                         Гоголь

 

 

Дорогу к овладению Творческим Началом можно представить как путь путешественника, вышедшего на поиски смысла жизни.

Он может пойти в любую сторону, выбрать удобные или непроходимые тропинки, утомиться, погибнуть или соблазниться.

В руководство ему даны знание о прошлом, свой жизненный опыт и наитие. Именно наитие имеет решающее значение. Если интуиция есть неосознанное знание, проистекающее из суммы знаний жизненного опыта, то наитие включает в себя и интуицию (неосознанность) и знание абсолютное, пришедшее как бы извне - абсолютно верное знание.

Откуда оно берётся? Оно приходит в результате подключения развившегося творческого «я» к осознанному (отвоёванному) пространству Творческого Начала, которое в свою очередь формируется из прорастаний, из творческого опыта многочисленных творческих «я». Именно так же, как имеет свойство накапливаться радиоактивность. Это новое творческое пространство расширяется жертвоприношениями (творчеством) Авторов. На Земле остаются их так или иначе «наэлектризованные» творческой энергией произведения. Но основная энергия (творческое «я») вливается в уже обособленное (вычленившееся) пространство Творческого Начала.

Наитие - это попытки скорректировать творческие процессы, желание их ускорить или же ввести в истинное русло. Это и стимуляция Авторов, да такая, что порой может сжечь или же послужить кривде. Но как так, если это абсолютное знание?

Дело в том, что наитие, как знание, существует не в форме понятия, не выражается языковыми фразами в готовом виде (очень редко), а приходит как смысл, знак, образ, а чаще - как вдохновение, то есть как состояние, в котором Автор попадает в резонанс творческим ритмам, пронизывающим вселенную, тем связующим нитям, что питают пространство Творческого Накопителя. В этом случае словно некто водит твоей рукой, «диктует» тебе. В этом ощущении трудно успевать соединять то, что накопилось в тебе от жизненного опыта и те знания, что рождаются в твоём мышлении от Творческого Начала.

Отсюда не всегда вытекает настоящее творчество, истинное. И авторам по наитию зачастую бывает трудно развиться. Необходимо ещё научиться овладевать соединением абсолютного знания со знанием «житейским» и трансформировать всё это в свой желаемый творимый мир.

Конечно, к такому пониманию не пришли ещё ни Чаадаев, ни Грибоедов, ни Батюшков, ни Пушкин, ни Лермонтов. Все они были теми путниками, что вышли на дорогу поиска смыслов. И творчество явилось им тем оружием, которым они вслепую прокладывали себе дорогу. Нужно было «нащупать» верный путь. Обрести понимание ответственности.

 

 

И с этой проблемой один на один столкнулся Гоголь.

Изначально ему было дано редкое качество, он был тем «нервным приёмником», который улавливал творческие ритмы.

Поэтический настрой он удачно влил в прозу. Авторское «я» быстро развивалось, но развивалось как бы совершенно бесхозно. От этого Гоголь породил целую плеяду типов людей - мелких и порочных, через какое-то время начавших шастать в реальной жизни. И нет ему равных в количестве созданных российских типов.

 Он, можно выразиться, живописал русский этнос. Он создал (развил) всё будущее российское ничтожество - иногда жалкое, иногда очаровательное (подлец-милашка), иногда хамское, иногда подлое - но ничтожество. Это была трагедия Гоголя, и он её осознал.

Гоголь начинал в творчестве как шаловливый мальчик, он брал реальные черточки, частички от целого, и гиперболизировал их в величину, в целое. Это было забавно, смешно и ... печально.

А когда он касался темы неких тайных сил, то так же по мальчишески вычленял из мрака страх и ужас и перевоплощал их в гигантскую мистическую силу, которая будто бы лежит в основе всего. Она и легла. И отсюда - вся последующая неразбериха с желанием не дать выйти этой силе из человека и противопоставить ей "веру в Бога".

Но откуда истоки творческих приёмов Гоголя?

 

 

Здесь нужно вспомнить о его главном «учителе» - Гофмане. Русская литература ещё не раз будет подпитываться от творчества иноземного.

Но Гофман - грандиознейший талант человечества. Это почти всё, чего достиг в художественности Запад. Это его вершина.

Были Данте, Шекспир, Сервантес, Рабле, Байрон и Гёте. Но истинного приближения к Художественному Методу западные языки достигли в немецком - в Гофмане. Это предел. И, заметьте, не полной Художественности, как в русском языке.

Гофман попытался соединить (и как ярко) в своём творчестве и музыку, и живопись, и смыслы. Отсюда родились причудливые образы. Но живого слияния у него не получилось, его авторское «я» не влилось в это единство. Немецкий язык не достиг таких возможностей, традиционно его идея была в другом - в понятийном развитии. Вот почему творчество Гофмана так холодно, так стеклянно и как бы состоит из отдельных частей.

В каждом языке есть своя мечта. Это «душа» языка.

Немецкий язык занимался анализом мироустройства, он стал как бы некой лабораторией, исследующей законы бытия и несущей в своей основе имперские, триумфальные замыслы. И можно сказать, что русский язык есть языковая мутация, возникшая в процессе смешения и слияния различных мечтаний, языковых идей и вобравшая в себя мечты Авторов и Сочинителей, создавших художественность в разных языковых структурах. Борьба этих идей и мечтаний внутри русского языка и создала феномен «загадочной русской души», «русскую идею» и все последующие социальные потрясения.

 

 

Усвоив гофмановскую неоформленную художественность (значит и не совсем Художественность), Гоголь дооформил её авторским «я». Так возникло особое гоголевское направление. Он обрёл «путь наития».

Его предшественникам этого не удалось. Не удалось и Лермонтову, ибо он ещё не вышел из границ жанроформирования, не успел.

Гоголь преодолел эти границы (к вопросу о мировой непризнанности Гоголя - подобного опыта творческого своеволия в других языках просто не существовало, незнание метода авторской жертвенности - отсюда - просто не с чем сравнить, ибо Гоголь - и есть сам Художественный Метод).

Поистине, Гоголь стал «демиургом», одним из творцов человеческих типов, основ их чувствований и устремлений. Такое случалось и в других языках, но обычно на уровне политическом и социальном - как создание схем и идей, и если даже каких-то типов людей, то не таких жизненных и не в таком объёме.

Гоголь как бы загипнотизировал, заговорил Россию на определённое психосоциальное состояние.

То, чем он занимался, используя поэтическую ритмику, кропотливо создавая и оживляя каждую черточку характеров героев, их поступки, их устремления, придумывая то, чего не было на самом деле - это и есть попытка слияния образа и идеи, художественного и системного творчества в единое, в некий творческий волевой метод. А использовав таким образом энергию Творческого Начала, он стал осознавать свой поверхностный бессознательный подход к творчеству, он почувствовал, что делает не то, идёт, хотя и по наитию, но не в ту сторону.

И отсюда - в нем возникали мучительные вопросы «как?», «куда?».

 

 

Нужно было остановиться, нужно было расстаться с «мальчишеством», нужно было увидеть иные черты будущего. Гоголь остановился и ужаснулся содеянным.

Он постиг, что была только шаловливая игра с  творческой энергией Художественности, игра, не оплодотворённая смыслом и целью. Гоголь стал «взрослым». И, не открыв творческих смыслов и целей, пришёл к готовым ответам на вопрос «куда?» - к православию, к музейной религии.

Его литературные предшественники были далеки от православия. Они, конечно, ничего, кроме устремлённости к свободе, и не противопоставили религии. И если в Пушкинском творчестве смыслы иногда зарождались от природной прозорливости, то Гоголю ничего такого дадено не было - кроме периодического обладания наитием в виде вдохновения и ощущения «божественного» присутствия в моменты писания.

Гоголь породил многих российских «уродов», ибо так вдохновенно и художественно обращался с действительностью, что материя просто не могла не подчиниться его творческой воле. Россия вступила в Гоголевский период, на лица и поступки людей легла Гоголевская тень.

Но и сам Гоголь успел кое-что осознать. Он понял, что в основном выдёргивал из действительности только карикатурные и глупые явления и черты, а нечто сокрытое, что не сразу заметишь, упускал. Ведь встречал же он в жизни красивых людей, знал об их искренних благородных устремлениях...

Но вся проблема в том, что безобразия человечества отражать легче, чем выделить достойный образ - ибо за ним стоит смысл и совершенно иное мировидение.

И, возможно, Гоголь хоть как-то, пусть наивно, выполнил бы трудную и новую для себя задачу, если бы его религиозность не отдалась церковному невежеству.  Оно и укатало бедного Николеньку. Ибо настоящий художник должен держаться от религий как можно дальше, быть отделён от церквей в своё творческое государство.

Гоголь не мог не писать. А ему писать «светское» запретили.

Почему же он, такой истинно творческий, пошёл за советом к попам? Потому что он испугался того «божественного присутствия» в своём творчестве. Он не понимал - что это за сила.

Да и попытки создать «положительный» образ мучили его. Не мог он вложить в эту «положительность» смыслы.

А смыслы были рядом, в нём самом - в художнике и в других талантах, а не в тех, кто является пусть и замечательными, но всего лишь людьми - социальными актёрами, выполняющими ту или иную программу.

Своевольное Авторство - вот что похоронил Николай Васильевич, от чего отрёкся, приняв готовые «истины». Но его творчество произвело такой мощный взрыв, что осколки его рассыпались многочисленными талантами, и любопытнейший из них - Ф.М.Достоевский.

 

 

                                      Достоевский

 

 

Я многое упускаю и даю очень общие характеристики, не желая перегружать искушенного читателя (неискушенные уже далече - к вопросу о равенстве человеков), и не стану анализировать творчество многих достойных литераторов. Все они так или иначе сотворили судьбу России, создав определённых типов и предложив конкретные проекты.

Творческое Начало бурлило на неосвоенных просторах русского языка. Оно приобрело здесь гигантскую силу, сломив границы фатальности, открыв способ (как путь к достижению «бога») самовыражения, открыв метод (закон) овладения пространством и материей. Такого развития Слово ещё нигде не достигало. Именно в России оно обрело своеволие (жертвенную Художественность).

И естественно, что от этого своеволия всюду зарождалась дерзость и появлялись дерзкие герои, дерзкие мысли. Этот процесс захватил многих авторов, но наиболее отчётливо он отразился в творчестве Достоевского.

Очень энергетическая глобальная фигура.

Если нарисовать образно, то я бы назвал его Отцом или Творцом философии злого Сострадания или Сострадающего зла. И ещё: представьте, будто он убил «бога», а затем поставил его мёртвого на пьедестал и заставил себя верить в него как в живого. И при этом загадочно и смиренно улыбался.

И не потому, что «плохой». А потому что боялся, думая, что все одинаковые, потому что хотел элементарно выжить, страшась самого себя и своих пугающих открытий.

Страсть поглощала его. Жадная и всевсасывающая. Страсть была его сутью. Он думал, что и все такие. Не знал, к примеру, что, если и есть страстные натуры, то далеко не такие умные как он.

«Бог умер. Нет теперь законов. Нечем сдерживать страсти. Значит, всё дозволено. Хаос, разврат, убийства...» - таким ему увиделся будущий мир без «бога».

 

 

Таким он его и живописал, идя от гоголевских приёмов, цепляя всё, что лежит на поверхности.

Сколько же в нем было мерзостного и гадкого, если его герой ради осуществления своих мечтаний, ради своей реализации непременно должен был убивать старуху, насиловать калеку, вешаться и стреляться, убивать отца, поджигать и плевать на святыни. Почему не обратное?

Потому что мировые традиции. Потому что отталкивался от приёмов Гоголя, и оказался в той же ситуации. С одним отличием - в Достоевском уже сформировалось Слово, насыщенное смыслом. В нем одновременно соединились природная страстность и ум, производящий идеи.

После Гоголя Творческое Начало само по себе («самозахватно») выразилось смыслом в Достоевском. Но ещё подсознательно.

Случился переворот в восприятии структуры мироздания. Достоевский ощутил себя «богом», ясно поняв, что никакого «бога» в церкви нет.

Но что делать с этим «богом» внутри себя, куда он тебя заведёт? И, своевольно используя своих героев, он стал душить и расстреливать этого несчастного «бога» внутри себя, своеволием пытаясь уничтожить своеволие.

И парадокс в том, что этими действиями он как бы заставлял кричать «бога», «выбивал» из него истину, стимулировал Голос самого Слова (Творческого Начала).

Поистине - вот кто поставил всё с ног на голову! Ну и баламут же ты, Фёдор Михайлович (к вопросу о панибратстве)!

Некоторые его герои очень точно сформулировали значимость человеческого «я» и переход воли «бога» к человеку. Своими теориями они открыли Новый Закон, Новую Эру - таких ясных мыслей на Земле давно уже не случалось. Разве что в мифологии древних - и то запутанно и туманно. Здесь же всё было сказано предельно ясно: из человечества прорастёт «бог», только человек может стать «богом».

Интересно, что эти теории бумерангом вернулись в немецкий язык к Ф.Ницше.

Вот поистине великий Филолог, очередная жертва творческому процессу. Какой они ему дали толчок, какую поэзию он от них почерпнул, получив из России импульс творческой энергии и нового знания. Правда, потом вся его поэтичность сослужила плохую службу Германии (и вновь - неосознанность!). Его творчество - ещё одна вершина немецкого языка. Он развил мысли Достоевского и стремился именно к осознанности. Но энергия Творческого Начала сожгла его изнутри - слишком велика была «доза облучения». Поэтому многие интуитивно открещивались от идей Достоевского, «не понимали» их, приписывали их его сумасшествию       (инстинкт самосохранения).

Вообще, Федор Михайлович - наглядное пособие для желающих освоить метод Творческого Начала со знаком «минус». Я могу сказать, что это высшее проявление «грязного» творчества. Именно он явился главным архитектором будущего России. Именно он использовал Художественный Метод разрушительно и направил энергию Творческого Начала в грубые социальные слои.

В своем творчестве он уничтожил носителей истинных идей как заправский палач. А противопоставлял им простофиль из церковного мира. То есть из уже остывших, мертвых форм развития Творческого Начала.

Понимал ли он эти процессы? Наполовину. Это уже была полуосознанность.

Он сознательно создавал «положительность», используя старцев и религиозность с идеями сострадания и смирения. Не веря ни в старцев, ни в смирение. "Я останусь со Христом, нежели с истиной, если она даже вне Христа", - такое его кредо.

Оно и говорит об осознанности. Но если ты остаёшься сознательно с ложью, то и творчество твоё принесёт ложь, грязь и бедствия. Как бы ты не бурчал: «Красота спасёт мир!»

Я знаю, что Достоевский догадывался о своей авторской избранности, что он прочувствовал значимость своих дурных пророчеств. И всё же продолжал кривить душой.

Почему?

Во-первых, он когда-то был сломан и раздавлен аутодафе и тюрьмой - и потому был зол и мстителен. Во-вторых, он был порочно страстен и переносил свои пороки на всех людей. В-третьих, он писал ради денег и потому спешил, впускал в творчество то, над чем нужно было ещё поразмыслить. Обращаясь к «грязным» и «запретным» темам, он попросту завлекал читателя.

Но творческое развитие вынесло его на стремнину Творческого Начала. Он как бы «перетянул одеяло на себя» (большую часть энергии) и не оставил другим возможности осмыслить Творческое Начало по-иному.

Но то, что имеем, тем и закусим.

 

 

Никто не смог преодолеть «прогнозов» (проектов) Федора Михайловича.

Он запустил в будущее такую бесовскую стрелу, которую уже некому было сбить с курса. Он избрал колею мрачных прогнозов. Но он же и впервые открыл мне возможности художественного прорыва, законы того Метода, о котором я тут вам толкую.

А о том, что он «натворил», он очень сожалеет и переживает, услышав то, что я о нем думаю. Уж за это я ручаюсь. Ведь огонь Творческого Начала в не-человеке тогда ещё был как игрушка в руках у несмышленого и обиженного ребёнка. Пламя этого огня обожгло Русский Язык пониманием, что он действительно «великий» и «могучий». Нужно было ещё увидеть содеянное творческим своеволием, чтобы понять, что за «игрушка» была подарена человечеству, и начать делать попытки применить её для строительства действительно Новых миров.

Россия с той поры сделалась полигоном своеволия творчества. И печально, конечно, что именно «бесы» были рождены и выпущены гулять по российским просторам, а не, допустим, «ангелы с белыми крыльями». Что поделаешь, если актёры ждут своих ролей и играют то, что им предлагает режиссер - злодеев или героев. Всем всегда кушать хочется. И потому российскому народу пришлось 70 лет прожить под знаком Скорпиона, под Федором Достоевским.

Если другие народы жили всё ещё по воле «преданий старины глубокой» или используя прагматический метод социального программирования, то Россия посредством своевольной Художественности вышла из фатальных пра-Авторских объятий, вычленилась из круговорота предписанности в свободное творчество - и тут же оказалась в ловушке, в тупике - с ощущением «русской идеи» и с поиском «загадочной русской души». И с неведением истинного знания о процессах развития Творческого Начала.

Неужели и теперь кому-то непонятно, о каком творческом Методе, о какой основе основ веду речь?!

Тогда добавьте к своему пониманию, что  - и «бог», и вы, и вселенная, и все судьбы и всё, что было и будет - ЕСТЬ ТВОРЧЕСТВО, И ТОЛЬКО ОНО ПРАВИТ МИРОМ, ПОЛИТИКАМИ И НАСЛАЖДЕНИЯМИ, И ТОЛЬКО ОНО МОЖЕТ ДАТЬ ПОЛНУЮ СВОБОДУ И ТО, ЧТО ВЫ ПОЖЕЛАЕТЕ

 (к вопросу о раздражении на любого читателя, но с почтением к нему).

 

 

 

 

                                              Толстой

 

 

Естественно - Лев. Хозяин просторов литературного прайда. Человек с такими амбициями не может носить другое имя.

И вновь трагедия. Трагедия упрямца и трудоголика. Лучше бы был алкоголиком. Меньше бы написал и что-нибудь да понял.

Эпопейничанием хотел переплюнуть Гомера, и Шекспира, и Гёте, и всех вместе взятых. И слава Христа не давала покоя. «Не хочу быть вольною царицей! Хочу быть!..» (забыл в своём месте отметить - сказки Пушкина - вот где его настоящее величие - нет ничего равного! Лучше бы остальное не написал, а побольше сказок!).

Но не-человек был ужасно совестливый. Получит желанную дворовую девушку, славу, всемирное признание, почёт и т.д. - давай совестится, переживать и сердится на ближних. Мол, чё это я такой тщеславный и лукавый?

Тщеславие его и в творчестве подвело. Эпоса решил натворить на все времена. Не было никаких исторических Болконских, Анн Карениных и т.д., а теперь (на новом витке) обязательно будут. И обязательно будут смотреть на небо под Аустерлицем и ложится под паровоз.

Толстой вообще - из копировальщиков действительности. И не будь в нём этой болезни нравственности, был бы заурядным известным фиксатором жизни.

Но что это за нравственность? К чему её ставить во главу угла? Она либо есть в человеке, либо её нет. Она либо возведена обществом в закон, либо нет. Как не наряжай свинью, она свиньей и останется.

Спас ли Лев Николаевич Россию своими проповедями о марали?

В творчестве он пошёл обратным путем, занимался прошлым - копируя природу и общество. Его фантазия не прорывалась в будущее. Он, словно заядлый кроссвордист, заполнял пространство языка гигантскими стилистическими конструкциями. И ненавидел собственные произведения.

Настоящему Сочинителю незачем десятки раз переделывать произведение. Этот факт показывает, что у Толстого не было истинных творческих прорывов, творческой жертвенности. Он во многом был ремесленником, трудягой, занимавшимся деланием житейских романов. Но живые судьбы всегда выше и сложнее их отражений на бумаге. Воображение и фантазия того, чего нет, есть элемент настоящего творчества. Объективностью и историей пусть занимаются историки.

Кто-то возразит: «Но он же отобразил мысли и настроения поколений, духовное развитие общества». Да, это развлечение для каких-то читателей. Но кому оно нужно по большому счёту? Греческая опера, гладиаторские бои - тоже были развлечениями. Я же говорю о другом. В творчестве Толстого почти полностью отсутствовало поисковое авторское «я».

Он развивал русский язык? А скорее - засорял, загромождал.

И дело даже не в объеме его романов. Его копирование - есть ярчайший пример «грязного» творчества. Одно тянется за другим, другое за третьим, третье за десятым - и в результате кто-то женился, кто-то умер, кто-то ещё что-то - так течёт бесконечная бытовая жизнь со своими страстями. Это всё равно, что, посмотрев спектакль, взяться его детально описывать (не без маленькой выдумки, конечно), максимально приближаясь к оригиналу. Или же заменять одни имена другими и выдать за самостоятельное. Грешно.

Это ещё Пушкин занёс с Запада этот копировальный метод. Толстой развил его до гигантизма и абсурда. И уже затем Запад взялся подражать Толстому.

Опять же дело не в объеме. Пусть себе. Толстой отпустил нить Художественности, удалил мечтательное авторское «я» из её ткани.

Замечательно, что в «Слове о полку...» наличествует фантастическая образность, и авторское «я», и желание найти смыслы, и собственная оценка происходящего. У Толстого же - приём авторской бесстрастности стал самоцелью. Но объективность в Художественности - ремесленнический примитивизм и авторская несостоятельность.

Потому всю жизнь и писал дневники, что не вкладывал своей сути в произведения. Заблуждался и лукавил - опять же по причине желания переплюнуть всех в эпическом.

И именно своими дневниками он замечателен. Но без Художественности они не дали ему возможность создать Новый мир, в них он лишь создал свой образ - непревзойденный образ Актёра жизни, оставшегося в Толстовском круговороте бытия.

Именно он отвоевал большую часть языкового пространства у метода Гоголя. Отчего после Достоевского Гоголевское творчество мелькало всё реже. Да и не каждому такая самоотдача была по силам.

Художественная фантазия - один из главных факторов в истинном творчестве. Именно с её помощью проектируется будущее и формируется авторская воля. Толстой так и не развил её. Он утверждал существующее.

Это центробежные земные защитные силы (инстинкт общественного выживания) проявились через его творчество. Ибо создание Новых миров (центростремительное движение к ядру Творческого Начала) грозит переменой существующих порядков, гибелью общественным, а то и природным системам. Понятная защитная реакция. Но от подобного творчества накапливается «грязь» человечества - мелкие бытовые личности и судьбы. Они так же фатальны и циклообразны, как рыбы, как повседневное бесконечное существование вне Авторского смысла.

И Достоевский, и Толстой - две крайности (один - вперёд, другой - назад), обе со знаком «минус». Толстой понимал лживость своего состояния и своих бесконечных трудов и всегда рвался убежать от самого себя. Эта раздвоенность измучила его.

Это Творческое Начало не давало ему покоя и требовало найти точку опоры. Но работоспособность - не наитие и даже не вдохновение. Сколько я прочёл добротно написанных книг, и только в нескольких из них встретил своё творческое «я». А у Толстого - только беспрерывные «объективные» истории о чьих-то актёрских жизнях.

Все эти человеческие судьбы так же фатальны, как судьбы «Му-Му» и «Каштанок». «Не бейте собак и людей, не давайте им страдать от голода и насилия», - такая «моральная цель», вставшая во главу угла толстовского творчества, не могла ему дать вычлениться в Сочинителя.

Творческое «я», как золото, редко встречается в чистом виде. И, как золото в пароде, оно вплавлено в тексты, и содержание его всегда различно.    

Естественно, что и Толстой «вкрапил» в своё творчество личностное «я», но лишь с позиции нравственности - одной своей умственной частью, а всё остальное бесхозно рассеял в дневниках и в общении. 

Потому из него и не получился Сочинитель, а лишь очередная копия Автора псевдо-жизни.

 

 

 

 

                                      Чехов и Горький

 

 

Антоша Чехонте начал с весёлости.

Придумывал смешные рассказы, за них платили. Сколько он их начиркал - не счесть. От типов шёл. Смеялся над их пороками. Но не глуп был и искренен, и развивалась в нём Художественность.

Симпатичный, умный человек. А навалилось на него бремя творческое, грустен стал ему мир, несовершенен.

Главное прочувствовал - должен измениться человек физически. Но когда ещё это будет! А пока - Россия в грязи и в дураках. Персонаж эдакий - с мировой тоской внутри, но с импульсивной творческой энергией. Похоронщик уходящего мира.

Смыслов в нём почти не было. Идей почти не было. Хотя всё как бы знал, о любом мог блестяще высказаться. Людские судьбы, как медик анатомировал.

Чехов попал в период, когда Творческое Начало стало уходить от единичных авторов ко многим. «Одеяло» Творческого Начала разодралось на частички. И теперь каждый имел словно кусочек истины и было трудно развить в себе полноценную Художественность. Поэтому все были яркими, но не цельными, вспыхивали и гасли - то здесь, то там.

Начался ещё один период освоения языка - он должен был обогатиться разносторонними смыслами, впитать в себя творчество всех, кто пожелает. Оттенки чувств, эмоций, желаний, грёзы и мечты - все проявления человеческих «я».

 

 

Многое на себя перетянул и Горький.

Был жутким пессимистом. А когда почувствовал в себе творческий ритм - хотел взбодрить себя и воспел бурю и свободу. А потом и Человека с большой буквы. Имелся ввиду, конечно, не-человек. А Горького убедили, что это пролетарий.

Ох как он кликал и звал бурю! Как он любил своего грядущего Человека!

Но до чего же всё это было мутно и эмоционально. Всех отвлекала политика и ползающие революционеры.

Горький был исключительно талантлив, и авторское «я» в его творчестве порой проглядывало, но не было у него слуха. Испорчен был у него слух революционностью. Отсюда страдала Художественность. Мыслей и идей умных много, и все они сбились у него в конце концов в общую кашу. Запутался он в их лабиринте.

Не увидел он собственный Новый мир. Только кликушествовал. Не вгляделся в себя, в свои истинные желания. Метался между жанрами, побольше натворить хотел. Революционное движение решил летоописать, обвинить и унизить климов самгиных - тех, в ком шёл беспрерывный мыслительный процесс. Что они - перед «грядущей бурей»!

Всех знал, везде тусовался. Это тоже распыляло Художественность. Бытоописывать стал. «Новыми людьми», рабочими-революционерами своё творчество загрязнил.

Утратил Творческое Начало. Оно «ушло» из него ещё до революции. Ибо тогда было столько пытающихся «перетянуть одеяло», чтобы развить свой дерзкий «эмбрион» и заполнить своим творчеством пустоту!..

 

 

 

 

                         Блок, Маяковский, Есенин и другие

 

 

Ещё при жизни Толстого и Чехова творческий процесс начал дифференцироваться.

Единство нарушилось. Зарождалась русская понятийность, которую философией в классическом понимании трудно назвать, так как образность в ней занимала не последнее место. Вновь активно занялись чистой поэзией. Эксперименты в живописи, музыке, кино - всё это попытки найти новые средства для объяснения Творческого Начала.

Казалось, жизнь била ключом,  но на самом деле все топтались на месте. Этот процесс раздирания ядра Творческого Начала способствовал лишь освоению последних закоулков языкового пространства. И мало кто делал попытки идти в истинном направлении.

 

 

Блок многое «предчувствовал», «пророчил». На самом деле он и символисты - это интуитивная попытка остановить, отклонить  "бесовскую стрелу"  Достоевского. Направить её разрушительную мощь в другую сторону. В сторону чистых образов и форм. Но каких? Здесь  в голове был такой интеллектуальный туман - что кроме  фантомов Вечной Женственности и Софии ничего не предлагалось.

Блок настолько запутался, настолько был «изъеден» космическими ритмами, и противоборством со «стрелой Достоевского», что потерял возможность обрести смысловую систему мироздания, что был готов принять социальные перемены за создание Нового мира.

Но хвала ему за то, что он хотя бы противостоял до революции «грязному» творчеству, пытался найти иной путь и принёс себя ему в жертву.

Его поэтическое авторское «я» заполнило его творчество - это была энергия ожившего творческого «эмбриона». Но я уже объяснял, как этот огонь поедает своего носителя.

Поэзия есть сконцентрированная сущность Творческого Начала, его «шаровая молния», плазменный протуберанец, выплеснувшийся из солнца гигантских творческих ритмов. Вот почему через поэзию мы наглядно видим гигантскую мощь Творчества, которой невозможно управлять без авторской жертвенности, ибо кто может повернуть вспять энергию взорвавшейся бомбы?..

Все поэты начала века играли с этими «взрывами», как мальчики играют со всем, что бухает и шандарахает.

Это был последний салют  русской поэзии и одновременно её похороны, так как всякие формы имеют свои пределы.

Поэзия - это сконцентрированная попытка Сочинительства, ускоренный «ядерный распад», которым нельзя овладеть сознательно.

 

 

И если Блока подпитывал интеллект, который давал ему продержаться образованностью и знанием истории, то энергия творчества быстро испепелила дерзнувшего ею владеть Есенина.

Он так был открыт Творческому Началу, что вообще ничего не успел осмыслить. Без общего образования, без исторических знаний - Творческое Начало просто энергия, и если его «эмбрион» начинает развиваться в эдакой безинтеллектуальной (беспонятийной) форме - оно может связываться лишь с наитием в виде вдохновения. Такой поэт становится наркоманом вдохновения, если он не будет к нему подключаться (подпитываться), то скоро погибнет. Наитие же может предложить чаще всего только образ, если нет интеллектуальности. Вот отчего все стихи Есенина так образно написаны. Образ, конечно, имеет понятийность, но как бы не смысловую, а опять же образную - некая тавтология.  

Есенин - действительно «последний поэт России», последний кусочек языкового пространства, заполненный Творческим Началом.

 

 

Последним мог быть Маяковский, если бы был так открыт и искренен, как Есенин. Маяковский также ухватил космический ритм и был достаточно образован, чтобы образ и понятие переходили друг в друга. Но он соблазнился должностью «трибуна революции». Он отдался государственному служению.

Примечательно, что именно он сделал попытки обрисовать грядущий мир. Пусть социальный, но грядущий и в чём-то фантастический. Правда, при этом он потерял творческий накал, разрушил своё лирическое «я» - и в сущности создал глупость. Но, потерпев крах, остался верен творчеству и не сделался сознательно продажным.

Вообще - эти жертвоприношения Творческому Началу должны были бы в конце концов породить и нового героя, и новый образ, и новые идеи, и новые формы - всё это ушло бы в романные попытки создания Новых миров.

Если бы вся предыдущая энергия безответственности не вылила накопившуюся творческую «грязь» на подмостки спектакля революции. Иначе и не могло. Кто противостоял революции? Кто развивал Творческое Начало с иным знаком? Умница Тургенев, разве. Некрасов и тот грезил бурлаками. Толстой и тот чуть ли не благословил революционеров. Все остальные, тихие лирики, ничего кроме оттенков чувств, не противопоставляли.

Конечно, смена строя была неизбежна. Но могла она обойтись и без «бесов». «Чёрное» творчество Достоевского не имело никаких преград.

И именно его схема сработала почти в чистом виде.

 

 

Далее

 

 

 

Оглавление

 

 

 

Игорёшка

 

Сайт

 

Яндекс.Метрика
>>> Перейти на новую версию сайта >>>