Идеи и Формы. Ставка

Игорь Галеев

Заговор

Завоевание пространства 20

 

 

 

 

  И чтобы не мешать его самолюбованию, я оставлю его на время в одиночестве и, очутившись на обычной лестничной площадке, встану за спиной у того, кто звонит в дверь. От моего присутствия ему почудится, будто кто-то смотрит ему в затылок. Он испуганно обернётся, как это делают все, не любящие стоять спиной к неизвестности, и, укорив себя за мнительность, решит, что нервы стали совсем ни к чёрту. И такое вот всеобщее недоверие своей интуиции часто выручает меня и даёт возможность без ущемления чужих самолюбий бывать всюду и находить те единственные крохи чувств, которыми я иногда питаюсь.
Нужно ли говорить, что передо мной стоял Лебедев?

Получив приглашение от самого Богемы, он жаждал встречи с Войновичем, втайне надеясь, что это знакомство откроет ему пути к судьбе легендарного Шока.
Вечер был дождливый, и Лебедев успел промокнуть, пока добирался от метро к дому Померанца. Он заготовил ряд хитроумных вопросов и волновался, как абитуриент перед первым экзаменом. Особое чувство подсказывало ему, что его ждут сюрпризы. И действительно, первый из них произошёл, когда дверь отворилась, и сам Лев Николаевич

Померанец, оглядев его с ног до головы, неприветливо поинтересовался:

- Что вам угодно?
- Я был приглашён, - улыбнулся Лебедев. - Я Лебедев.
- Лебедев? - Померанец мотнул бородкой и скорчил гримасу, по которой можно было понять, что фамилия Лебедев ему ничего не говорит. - Кто же вас пригласил? Вы простите, но мне никто не говорил о вас.
- А Петр Андреевич сейчас у вас?
- Какой Петр Андреевич?
- Петр Андреевич Богема. Он пригласил меня, - Лебедев почувствовал себя идиотом.
- Богема? Как Богема? Тот самый Богема? - чему-то обрадовался Померанец. - Вы его знаете?
- Знаком, - скромно откликнулся Лебедев.
- Да вы входите! Тут какая-то неувязочка! Но мы сейчас разберёмся.

Он попросил Лебедева разуться, дал тапочки и провёл в комнату, где шесть человек о чём-то оживлённо говорили. Один из них встал и с искренней радостью стал жать Лебедеву руку:
- Рад знакомству, очень рад! Господа, это же Лебедев. Предсказатель переворотов, диктатур, заговоров и торжества демократии.

Все посмотрели и вновь занялись разговором. Лебедеву был незнаком этот подвижный субъект, зато троих из шести он знал, но смотрел только на одного - на седого да головастого, с красным лицом, сидящего в кресле и разговаривавшего с известным кинорежиссёром Тарарухиным.
В этой компании было ещё церковное лицо - в рясе, с крестом на груди. Им оказался отец Афанасий из монастыря. Находились здесь и главный редактор журнала "День" Крушинский да драматург Нойкин, с которым Лебедев где-то встречался и, кажется, даже пил на брудершафт.
А тот самый, что первым его признал, был представлен хозяином как-то неопределённо, так что Лебедев и не понял, чем он занимается. Он только запомнил, что зовут его Игорем Валерьевичем и что он не то крупный коллекционер, не то не менее крупный издатель. Да и не задавался Лебедев вопросами о присутствующих. Его волновала близость к Войновичу. Пока он здоровался, Померанец успел навести справки о Лебедеве и наконец понял, что это тот самый, о котором он конечно слышал и которого даже читал, но о котором забыл, будучи поглощён более в историю, чем в современность.

- У нас здесь одни мальчишки, - объяснил он, пригласив располагаться, - нужно отдыхать от женщин как можно чаще. Мой Гоголь умел это делать.
Эти слова он говорил шёпотом, так как, не обращая внимания на появление Лебедева, Тарарухин и Войнович обсуждали последние политические новости, отклоняясь на пространные рассуждения и воспоминания. Они говорили как титулованные особы, и лишь коротко взглянули и привстали со своих мест, когда Лебедев протягивал им руку. Отец Афанасий и Крушинский пытались вставлять в разговор свои замечания, что им не очень-то удавалось, а Нойкин явно скучал, тёр красные глаза и зевал в ладонь. Впрочем, он скучал бы и в любой другой ситуации, пока не влил бы в себя бутылки две водки. Здесь же пили мало и вполне культурно. Померанец поднёс Лебедеву рюмку коньяка.
- Чтобы согреться.
И коньяк был самый что ни на есть лучший.

Хозяин всё порывался рассказать о том, кто пригласил Лебедева, но говорящие были настолько увлечены собою, что им представлялось, будто их слушает добрая половина человечества. Было очевидно, что с появлением Войновича рейтинг хозяина значительно понизился, и он утратил былой вес.

Но опять же, вся эта расстановка сил была оставлена Лебедевым без внимания. Он по-прежнему волновался, забыв о том, что его здесь никто не ждал. Он и в разговор не вникал, голоса звучали в его мозгу, но не проникали в сознание, где продолжалось прогнозирование диалога с Войновичем.
Только один раз его внимание задержалось на моменте, когда отец Афанасий по какому-то поводу заключил:

- В душе царство должно строить, а не на земле. А здесь соблюдались бы Христовы заповеди - и довольно.
- К сожалению, - сказал Тарарухин, - Христос не учитывал технический прогресс, отчего и мало его заповедей для сегодняшней жизни.
- Ему бы ещё раз явиться, - поддержал Войнович, - да на российской земле. Именно здесь его так не хватает.
- Истинно, истинно сказано! - соскочил Игорь Валерьевич. - Говорят даже, что он уже пришёл, осматривается и что-то ищет.
- Что же он ищет? - спросил Войнович.
- А кто его знать может? Пути Господни неисповедимы. Может, к примеру, и вас, а может, и кого другого.
- Первый раз такую притчу слышу, - сказал Тарарухин.
- Меня вряд ли он ищет, - перебил Войнович, - хотя у меня бы нашлось к нему несколько вопросов.
- К примеру? - полюбопытствовал Крушинский.

Войнович рассмеялся, показав свои белоснежные искусственные зубы, и погрозил пальцем:
- Это разговор для двоих, как между мужчиной и женщиной - в постели.

Отец Афанасий закашлялся, но ничего не сказал. А Лебедев вновь взялся подыскивать слова для разговора с Войновичем.

Вся эта ситуация грозила перерасти в привычную романную интригу, разрастись до опасных размеров, если бы я не прервал её волевым решением. Может быть, литературные гурманы упрекнут меня, обидевшись, что я лишил их интеллектуального наслаждения. Но я, что хочу, то и делаю. И в данном случае не хотел наделять жизненной энергией те образы и типы, что только и ждут, когда к ним привлекут внимание. Впрочем, они ещё могут всплыть на поверхность, как только мне потребуются декорации для изображения посюстороннего мира.

Пока же я сразу зачёркиваю весь этот вечер, со всеми диалогами, монологами, авторскими описаниями и внутренними помыслами гостей. Мало ли канувших в Лету таких вот вечеров? Одним будет больше.

Но зато мы быстро окажемся вблизи Войновича и Лебедева и послушаем разговор в чистом виде.

- Так значит, вы тот самый Лебедев? Я видел вашу книгу в Мюнхене. Что, хорошо переводят?
- В странах десяти наверное.
- Это уже мировое признание.
- Мне далеко до вас, Владимир Николаевич.
- Такими темпами вы быстро меня догоните.
- Кто знает, что ждёт завтра. Я хотел с вами поговорить, искал встречи, давно её ждал...
- Да-да, я вас слушаю.
- Несколько лет назад, хотя мне кажется, что прошло столетие, я познакомился с одним человеком. Вы, конечно, слышали о нём, а быть может и знакомы. Его звали Шок, он был тогда полковником и возглавлял особую следственную группу при президенте. Ему тогда было тридцать.
- Я никогда не слышал о таком. Шок - его фамилия?
- Вряд ли. Но я думал, вы его знаете!
- Может быть, я его знал по фамилии, но я даже не слышал о такой группе и не припоминаю ни одного полковника из подобных сфер.
- Это странно. Ведь он знал вас. Может быть, вы не были знакомы лично...
- Ну, если он тайный следователь, то не исключено. Однажды подобные службы пытались меня отравить…
- Вот-вот, и он говорил об этом!
- Во-первых, я этого не скрывал, во-вторых, никогда не заводил знакомств с людьми из команды президента.
- Тут история другая, Владимир Николаевич. Она больше меня касается, чем вас.
- А что случилось?
- Понимаете, в то время я был совсем другим человеком, а когда познакомился с Шоком, то изменился за неделю. Хотя не об этом речь! Извините, но ту встречу я не могу вспоминать без волнения. Я пережил тогда чувство полного раскрепощения, чувство свободы, слияния с природой, я прикоснулся к чему-то таинственному и заповедному. Извините, я очень волнуюсь.
- Я вас слушаю.
- Я дал тогда себе клятву найти вас и написать о вас.
- Не понял. Что написать обо мне?
- Я не знаю. Может быть, роман, повесть, рассказ, статью. Я должен это сделать. Это как зов крови, как страсть, это нечто, что сильнее моей воли.
- Вы меня как-то озадачиваете... Я не знаю, что на это и сказать. Хотите написать статью о моей биографии? Я не могу вам запретить, хотя вот была очень обширная статья в журнале. Там, собственно, всё подробно изложено, мне и добавить нечего. А для художественного произведения я совсем не подхожу. Что же, вы бы назвали меня вымышленным именем? Вийновичем разве?
- Нет, может быть я глупо высказался, что вы так смеетесь, я и писать, возможно, ничего не буду. Но, может быть, я через вас узнаю что-нибудь о нём.
- О ком?
- О Шоке.
- Да я не знаю никакого Шока. Я же вам сказал!
- Ну а было ли, Владимир Николаевич, когда вам в первый приезд сюда была передана рукопись, и вы сообщили по радио, что вы её потеряли?
- Ах, вот что! Да, был такой эпизод. Да уж не вы ли автор?
- А хотя бы и я!
- Так хотя бы или точно?
- Я и был.
- Неужели? Это значит, я перед вами так опростоволосился? Постойте, по-моему, я даже помню фамилию молодого человека, что передал мне её. Она как-то странно звучала - не то Бузюк, не то Будюк. Не правда ли?
- Какая разница.
- Ну, вы не обижайтесь. Я же не специально. Тут меня все рвали на части, я даже не знаю, куда рукопись делась. Эта пропажа и для меня загадка. Может быть, этот ваш Шок её похитил. Это я шучу. Но ведь у вас остался экземпляр. Вы опубликовали его?
- Нет, это был единственный.
- Но мне было сказано этим Буряком или как его? - что есть ещё один. Там были две толстых папки, и я поинтересовался - нет ли ещё экземпляров. Он сказал: есть.
- Мало ли что он сказал.
- Я вижу, вы меня в чём-то подозреваете? Я понимаю ваши чувства. Но я вам говорю, что я очень сожалею, история печальная, но ведь у вас должны быть черновики. Почему вы не восстановите рукопись?
- Черновиков тоже нет, ничего нет.
- Печально, печально.
- А как же вы её потеряли?
- Я не знаю, тогда было много перемещений. Она пропала, и всё! Я её и брать не хотел, потому что и времени читать у меня не было, но ваш знакомый настоял. И вот вам - результат. Я только не понимаю, причём здесь рассказ о полковнике?
- Он мне сказал, что вы её выбросили.
- Куда?
- В мусорный контейнер.

- Ну что вы! Я не подхожу на роль Сальери. Ваш полковник имеет больную фантазию. Я ведь тоже могу придумать, что он её выкрал. Послушайте, мне не нравится этот разговор. Скажите ещё, что я её себе присвоил и издал под своим именем. Вы же понимаете, что потерять её мог любой. И вот вы - разве вы ничего не теряли?
- Но не две папки "может быть важной рукописи".
- Но я же сообщил об этом по радио! Что я мог ещё сделать, если у меня не было адреса автора? Вы же меня обвиняете в подлости. А смею вам напомнить, что я передал с большим риском рукопись Гроссмана за границу.
- Это совсем другая история.
- Ещё никто не смел обвинить меня в трусости и подлости!
- А я вас обвиняю.
- Что?! Что вы сказали?

- Вы подлец, сударь. Вор и обыкновенный негодяй, вы, Владимир Войнович. Пусть весь мир скажет, что вы невиновны, и лишь я могу сказать, что вы подлец.

На этом стенограмму данной беседы можно прервать. Случилось, что Лебедев перестал давать себе отчёт в том, что он говорит. Позже он никак не мог понять, отчего он объявил себя автором чужой рукописи. Может быть, здесь была всего лишь биологическая неприязнь к Войновичу или тайная воля его к этому подвела, и он вошёл в чей-то образ?
Свою личную точку зрения я оставлю при себе, но записанное бессмысленно рубить топором, как я уже это однажды подметил. Хочу только заметить, что Лебедеву сделалось как-то легко, будто он сбросил какую-то тяжёлую ношу или выполнил наложенную кем-то миссию. Улыбаясь, он вышел из кухни, где проходила эта беседа, и заучено отвечал на крики Войновича, требующего сатисфакции:

- Вот вам мой телефон, присылайте секундантов и условия дуэли, я к вашим услугам.

Померанец и Тарарухин ничего не понимали, Войнович готов был схватиться в рукопашной, но Лебедев, взяв свой плащ, вышел на лестничную площадку.
- Приведи своего Будюка! Пусть он расскажет, как всё было! Я тебя заставлю подавиться твоими же оскорблениями! Хам! - кричал оскорблённый, сдерживаемый Тарарухиным.
Лебедев уже спускался по лестнице, когда из-за дверей высунулся Игорь Валерьевич:
- Славненько вы его отделали! - подмигнул он. - Богема будет в восторге, когда услышит о таком скандале. Вы бы взяли меня в секунданты, я бы вам всё наилучшим образом устроил. Возьмёте?
- Пожалуй, - отвечал Лебедев, - если он не передумает.
- Ну об этом уже я позабочусь, - ещё раз подмигнул Игорь Валерьевич, и что-то очень знакомое мелькнуло в его скрывающейся за дверью физиономии.

Бесспорно, во всём случившимся присутствовало чувство мести, и стенограмма напоминает сведение счётов. Но я не думаю, что такое уж это плохое чувство - месть. Наверное, есть за что мстить, когда один попирает и унижает, а то и насилует другого. Гуманизм принял фригидные формы и сделался недееспособным по сути. Он порицает всякое насилие, не оставляя пострадавшим никакого нравственного права на личное возмездие. Это право присвоило себе государство. Что и понятно, когда смиряешься со своей гражданской участью.

Законы создаются для большинства, без учёта масштаба личности, не беря во внимание тех, кто может воспринимать некоторые формы оскорблений большим преступлением, нежели мордобой и грабёж. Одно дело, если тебя пнуло двуногое жвачное животное - что с него взять, кроме мяса, и другое - когда тебя вежливо посылает подальше борец за права человека, претендующий на духовность - здесь-то и идёт война не на жизнь, а на смерть, и тогда стоит мстить всеми доступными способами. Ведь этих фальшивописцев развелось больше, чем крыс! И не пора ли показать на них хотя бы пальцем! И, как все одержимые кровной местью, я бы не смог себе простить, если бы оставил этот случай без внимания.

Зато с этого момента Лебедев искупил всю свою былую чушь, что была написана им в неимоверных количествах. Что вы хотите, если для распятого на кресте нужно было лишь уверовать в Распятого рядом, чтобы попасть в Царство Божие. А Лебедевым был совершён целый поступок, да ещё с дуэльной перспективой, о которой ещё долго будут мечтать пламенные сердца, остающиеся доживать свои пока не названные сроки. Поэтому и мне стоит предать книжную белиберду дяденьки Войновича забвению. Тем более, что он итак в любую минуту может прослыть ходячим трупом.

 

 

 

Оставить комментарий

Ваше имя

Ваше сообщение

Ответьте на вопрос (анти-спам):

:

Комментарии публикуются после одобрения модератором(администратором)
19.06.2018
Тапочкин  написал(а):
Жёстко!
Новые публикации
Лень, Алчность и понты (чтение) : 19.
Интересно, если бы животные могли рисовать, что бы они рисовали....
ПРИНЦИПЫ Творческого Своеволия (чтение) : 17.
Все хотят бесс мертия, но вот парадокс - все ленятся представлять его
Лень, Алчность и понты (чтение) : 18.
- Ты давно с ней спал? - Тьфу ты, ну ты! Оказывается, я забыл про свой супружеский долг! 
ПРИНЦИПЫ Творческого Своеволия (чтение) : 16.
Никаким богам нет дела до поступков, им важен процесс осознавания поступков...
Новые комментарии
Ухмылочка написал(а): а кто это? о чем это? o_O
ИГо написал(а): Теперь файл работает
Инна написал(а): Галеев, уже не мало женщин обкончалось, слушая тебя. Я тоже немного. :sm6 :sm5
Новое фото
Новое фото Пригодились
Новые сообщения
Люди и Память
Тени забытых предков. https://vk.com/igor.galeev?w=wall116843062_13228%2Fall
Видео полезное
Если Китай отсталый, то почему Россия впереди? https://vk.com/igor.galeev?w=wall116843062_13226%2Fall
Переборы и перехлёсты?
От старости скрипит земная ось:На ней вертелся долгими векамиТяжелый шар, дымящий
Компромат
Если только ее на ложную родину не пустили
памятки для ДАО
Наслаждаюсь слушанием Ходасевича Некрополь.