Идеи и Формы. Ставка

Игорь Галеев

Заговор

Дети подземелья

                    

 

Чудо - это воля, это когда по слову - захочешь и получишь. Как бы из ничего. Что же такое Ничто? И что значит - как бы?

Я думал об этом набегу, когда у меня только-только вырисовывались в голове контуры пути...

Автоматная очередь резанула по камням, и осколки и пули заметались по стенам подземелья.

Я оглянулся - лучи фонарей высветили остановившегося Ядида, и вторая очередь прошила его насквозь. Кровь брызнула мне в лицо. Он дрогнул и будто электрические разряды пробежали по его телу…

"Бежим!" - закричал телохранитель Горбачёва, а Ядид, пробегая рядом со мной, улыбнулся: "До чего банальное оружие", - и показал мне яму, полную кишащих змей и каких-то неприятных красных жучков.

Самые лучшие сапоги, хотя бы и царские, не становятся произведением искусства. Потому что они созданы для тела. А между тем существует целая громадина якобы ненужных предметов и неисчислимое множество бумажных миров.

Дорога была выбрана не из лучших. И я не понимал, зачем они вовлекли Горбачёва - по моим понятиям он был мимолётной фигурой в истории. Или они пошли по лёгкому пути, зная, что политическая сфера наиболее уступчива для слова?

Где-то позади опять открыли стрельбу, но я уже не пригибался, полагая, что Ядид первым примет мою порцию пуль.

 

Спокойствие души и беззлобие - вот что сейчас мне нужно. И если даже телохранитель Горбачёва пристрелит меня, всё равно ему не удастся спасти Михаила Сергеевича от смерти и от забвения, из которого его извлёк Филос. Михаилу Сергеевичу дарована вторая жизнь, и сейчас он всё ещё как бы во сне, он бежит впереди телохранителя, подталкиваемый его бесцеремонными  руками, вспотевший и красный, с расхлестанным воротом рубашки, с галстуком маятником, он похож сегодня на милого нэпмана, пристреленного чуть позже в подвале некоей Лубянки.

Ненужное телу приобрело катастрофический размах - оно сделалось бесспорным доказательством бытия духа. И если кто-то и встречал инкрустированные чашечки - то ему бы следовало понять, что они не для потребления, они - символ - искривлённое отражение беспочвенного сознания - творческий тупик, если угодно. И поэтому не стоит есть из них деликатесы.

Никогда бы не подумал, что под землёю так много дорог. Мы бежим уже минут двадцать, ныряя то вправо, то влево. Настоящий лабиринт. А тут ещё громадина бронетранспортёра.

- Заводи! - кричит телохранитель.

Он и ещё один, с бронетранспортёра, закидывают наверх Горбачёва и запихивают его в люк. Бронетранспортёр взревел и выпустил копоть, я кашляю и лезу на крышу.

- А этот кто такой? - хватает меня за волосы ещё один, - что у него за вид?

Вид, как вид, думаю я, вот только поза идиотская. Я стою на четвереньках, уцепившись за железяку и лицо моё задрано кверху, так, что больно шее, и чувствую, как вместе с волосами от черепа оттянулась кожа.

- Да отпусти ты его! - дёргает этого малого Ядид, - он с нами!

- Он же почти голый!

Бронетранспортёр срывается с места и несётся в темноту, и только теперь меня охватывает ужас - я действительно почти голый и представляю, как сейчас моё тело вотрётся в стену туннеля. Какое-то количество минут я в безумном состоянии, я прижимаюсь к металлу, сжимаю пальцы и как парик отстреливаю волосы - всё, теперь им меня не оторвать.

 

"Поганцы! - шепчу я, вязкие слёзы текут по носу и убегают под грудь, - они и здесь готовы кого-нибудь унизить, они и здесь жлобы. Обормоты! Какой это тупой инстинкт - уничтожать слабого ради этой дурацкой жизни!"

И тут же вспоминаю свою мать и все свои гигантские детские обиды. Я представляю, как потом этому телохранителю нацепят побрякушку за его преданность, и он только в подвыпившем состоянии, очень редко, будет рассказывать, как у него однажды между пальцев осталась чья-то шевелюра.

- Ядид! Ядид! - бормочу я. - Приди ко мне на помощь! Мой верный Ядид, я на краю пропасти, мои пальцы не слушаются меня, под ногами твоя бездна со змеями, эта жуткая машина вотрёт меня в камень, о, как это глупо и мерзко, Ядид!

Уже без сознания я увидел мультипликационную жизнь - посыпался снег музейных фарфоровых ваз и кувшинов, сотни искусных кинжалов летели среди этого богатства и рассекали полотно гобеленов, раскалывали бюсты и вонзались в моё бесконечное тело, и каждый удар кинжала был звуком, звуки соединились в ритм и зазвучала музыка. Сначала барабаны, затем виолончель и скрипки, потом, вдруг, после какой-то страстной симфонической увертюры, заныл одинокий гобой. Моё тело стало огромной холодной землёй - заснеженной равниной, на которую под эту музыку выходили из меня растрёпанные деревья.

 

И я чокнулся.

Так бы сказали сведущие люди. Но откуда им знать, что на меня неприятно действует симфоническая музыка, и год от года я всё чаще утопаю в нежелании жить.

"Его мозг болен, он горит антоновым пламенем, и ему нет возврата к нормальным ощущениям", - сделает заключение сумасшедший психиатр и изобразит на своём лице сверхнормальное спокойствие. Как мне неприятны его чистые ногти и его пиджачок! Какая жестокая тупость живёт в его бегающих глазах! И до чего раздражают его авторучка и аккуратные папочки! В левом ящике стола у него лежит скорлупа от орехов - он любит их ядрышки, они активизируют работу его единственной извилины. И потому он не знает лабиринтов, ему не возможно представить, что я уже целую вечность несусь во мраке, вдавленный в железо бронетранспортёра.

- Ядид! - кричу я последним криком, и тут же мы останавливаемся у бронированных ворот.

Автоматчики наваливаются, и эти четырёхметровые громадины дремуче скрипят, распахивая пасть исторического бункера.

Там другой мир. Теперь стоит Филосу подуть на мои одеревеневшие пальцы - и они мигом оживают, я скатываюсь на бетон. Телохранители уносят Михаила Сергеевича за ворота, то же проделывают со мной Ядид и Филос.

Я ещё успеваю заметить, как в наш бронетранспортёр врезается машина догонятелей, и огненная волна взрыва обжигает мой безволосый череп. Ворота закрываются, и мы слышим истошный крик и мольбу автоматчика, не успевшего вместе с нами.

"Поздно", - говорит кто-то, и серия глухих взрывов бухает за воротами. Дрожат стены, с потолка сыпется и понятно, что если наши преследователи не сгорели, то теперь наверняка погребены.

- Это ад, это настоящий ад! Да оденьте же его! - срывается Горбачёв.

 

Мне на плечи накидывают шинель, я снова ощущаю запах военных, и черпаки, и чашки, вакса и кубики сахара, - всё это безжизненное проплывает перед моими глазами. Я начинаю видеть фрагментами: белое - Горбачёв, белое - Филос, белое - бритый затылок автоматчика...

Меня несут. Смотри-ка, Горбачёв заговорил, - думаю я, и уже вижу чьи-то пальцы, бросающие на дощатый пол вату. В глубине мозга резко вспыхивает нашатырь, и мгновенно проявляется помещение.

Двое солдат бьют прикладами в дверь, в трёх шагах от меня лежит труп офицера. На нём устаревшая форма, у него рыжие волосы и зеркальные сапоги. С удивлением я замечаю в руках у Горбачёва пистолет. Он стоит сбоку от двери, позади главного телохранителя. Дверь поддаётся и падает - из проёма бьёт яркий свет, и туда первыми врываются автоматчики. Во мне просыпается интерес, и я последним ступаю на ковровую дорожку.

Я уже понял, куда мы попали. Я только не припоминаю второго, сидящего в глубоком кресле, как бы затенённого, хотя света здесь вполне достаточно. А первый - гостеприимный Джугашвили выходит из-за стола и, пожимая руку Михаилу Сергеевичу, просит:

- Я хотел би, чтоби ви чувствовали сэба, как дома.

Главный телохранитель каким-то неуловимым движением валит Иосифа на пол, и тот, привычно скорчившись, стонет.

- Разгребай тут после тебя, гад! - пинает Михаил Сергеевич усатого, - напоганил, а о других ты подумал?

 Автоматчики бросаются помогать, бьёт и главный телохранитель. Джугашвили хрипит, из его рта сочится розовая пена:

- Располагайтэсь! - очень ясно произносит он и, передёрнувшись, затихает.

Я подхожу и, глядя в застывшие глаза, наношу свой единственный звериный пинок. Китель лопается, и через прореху на пол высыпаются курительные трубки, их мундштуки, как змеи, ползут из этой бутафорской утробы.

Что я сделал! Что я сделал! - терзаюсь я и отхожу в дальний угол.

Здесь карта звёздного неба - это окно в небо, я давлю на неё обеими руками, и она распахивается двумя половинками, как ставни деревенского дома, и вселенский воздух освежает моё ноющее сердце.

 

"Филос, - шепчу я, - утешь во мне зверя, приласкай, погладь его, он перестанет рычать и ляжет у твоих ног красотою".

- Да это не ты его ударил, оглянись!

Я смотрю и вижу всю эту компанию, стоящую у вспученного трупа. Вместо себя я вижу у карты Ядида - в шинели и с забинтованной головой.

- А мы где с тобой, Филос? - смотрю я в его карие глаза.

- Мы тут же, тут же, - успокаивает он, - только тебя теперь зовут Хетайросом или Нефешем.

- Как это глупо звучит! - протестую я.

- Ничего, привыкнешь. Все привыкнут.

Михаил Сергеевич подходит к человеку в кресле и требует представиться.

- Только после Вас, уважаемый, - автоматически скрежещет тот.

- Я, Михаил Сергеевич Горбачёв! Вам говорит что-нибудь это?

- После Вас, после Вас, - вызывающе смеётся незнакомец, - Вам что-нибудь говорит это?

- Ну, ты, зубоскал!.. - начинает главный телохранитель. Но незнакомец мигом преображается, делается совершенно иным, даже рост его меняется, он мелко-мелко кивает и трясёт Михаилу Сергеевичу руку.

- А, это ты!.. - успокаивается Горбачёв, - не троньте его, я его узнал. Всем спать.

 

Спать, спать... я ворочаюсь с боку на бок и не могу открыть глаза. Нужно открыть - я не могу уснуть и не просыпаюсь.

Я возвращаюсь из ничего и хочу вытащить из этого ничего несуществующее. Я силюсь встать, но вокруг тьма, и мне кажется, что спусти я ноги, они не найдут опоры, я буду долго лететь в тартарары, и Горбачёвы, и телохранители вновь вмуруют меня в железо бронетранспортёра.

Филос! - протягиваю я руки.

Он единственная моя опора, он не оставит меня, разбудит, и я уже вижу, как он сцепляет свои пальцы с моими и выдёргивает меня из тугой бочки небытия.

На этот раз я оказываюсь по-настоящему голым. И тогда под отдалённое звучание моей симфонии мы втроём бредём к выходу из подземелья.

                                         

                                     

 

Оставить комментарий

Ваше имя

Ваше сообщение

Ответьте на вопрос (анти-спам):

:

Комментарии публикуются после одобрения модератором(администратором)
19.11.2012
Светлана  написал(а):
тихий ад. Хождение в сумерки
08.09.2013
МАМА  написал(а):
Опять...было было вечное дежавю...Насчёт голого короля .сразу и в точку .Увидела с первого взгляда .Вот что такое когда душа видит душу.И про одежды глаголы любви тоже оказывается по теме.
Новые публикации
ДухСо пробы "Ф" за № 55-12 (авторское чтение): ДухСо - 29
Да, я тварь, но что вы можете предложить взамен страсти? 
Жития Грешка и Гармонии (авторское чтение): Жития Грешка и. Книга Вторая (2)
Вот и живёшь поближе к психам. Для них одних законов нет...
ДухСо пробы "Ф" за № 55-12 (авторское чтение): ДухСо - 28
Мировой катаклизм - это последнее, что ты познал! 
Жития Грешка и Гармонии (авторское чтение): Жития Г. и Г. Книга Вторая (1)
Он рвал одежду, в двери бил От пониманья, что бескрыл
ДухСо пробы "Ф" за № 55-12 (авторское чтение): ДухСо - 27
Я был сумасшедшим, я был пьяным, не знаю как и когда
Новые комментарии
ИГо написал(а): Ага. что-то отвлекалО... или подгонялО... Может, переговорю... ( с кем надо :sm7 Давай еще! -кричали...
Маша написал(а): Игорь Валерьевич, поторопились :-(
ИГо написал(а): Дорогие слушатели, по секрету вам скажу, что скоро начну чтение Ромодановских двориков, я понимаю, что вам не терпится побыстрее прослушать главы
Новое фото
Новое фото Глот Изыскатель (ДУХСО)
Новые сообщения
Западные и американские актёры и актрисы
Только не я этот материал о красотке сей написал, а то кто подумает не так... Никол
Книги Игоря Галеева
Началось чтение Жития Грешка и Гармонии. Второй Книги Он рвал одежду, в двери бил О
Фразы-настроения
Забыл о сути ты, дружок, Смешон и жалок до предела! Бабёнка задом повертела, И ты за
памятки для ДАО
Дима дал две капельницы для сбора сока. Такая техника есть. Я вот утром собрался п
Сайт плюс
Подпишитесь. Будет интересно. https://zen.yandex.ru/id/5e5b7a526c066d276f57ac4c