Идеи и Формы. Ставка

Игорь Галеев

Заговор

урок первый НАСКАЛЬНЫЕ НАДПИСИ Предвариловка

И. Галеев

                          з А г о в о р

                                   з а г О в о р

                                            з а г о в О р

                         

 

                                  Инициация

                    отчаявшихся и вопиющих

                             в беспамятстве

 

  

                                           Урок первый

                                 НАСКАЛЬНЫЕ НАДПИСИ

 

 

 

                            Предвариловка

 

Мы, Ядид, Хетайрос и Филос, после долгого бездействия, начиная этот путь, желаем извлечь из будущего своих последователей и приверженцев - чтобы именами нашими и словами нашими не возводились царства, государства и храмы.

Мы сумеем достойно и стойко пройти нами же избранный путь и выбрать то, что нужно.

Мы призываем стихии земные и небесные, силы разрозненные войти в нас и соединиться ради последнего выбора. Пусть эти силы дадут нам необходимые возможности, ясность и избавление от тяжёлых недугов, и желчь и ненависть переплавят в упорство и твёрдость.

И пусть слово наше не будет суетным и поспешным, сможет вычленить из скрытых уголков жизни все чувства и лица лучшие, и да не коснётся наших умов иллюзия, а только естественное и должное.

Мы призываем удачу сопутствовать нам, и чтобы каждое растение узнавало нас, и власть смерти перешла к нам, пока мы не вернёмся домой с Добычей.

И будет желание наше волей нашей, и если нам не будет суждено пройти до конца, то да начнётся всё с начала и обернётся к нам.

Мы, единство, сохраним одногои не откажемся от множества, и в бесконечности найдём себя, и увидим во всём единое.

Пусть будетпо силе чувств наших и по воле слов наших, и всё, нами узнанное и принятое, нас сохранившее и нами взлелеянное, с нами прошедшее и разделившее нас - всё, способное нас объять, войдёт в единственное и настоящее наше целостное Я.

 

 

 

Дети подземелья

                    

 

Чудо - это воля, это когда по слову - захочешь и получишь. Как бы из ничего. Что же такое Ничто? И что значит - как бы?

Я думал об этом набегу, когда у меня только-только вырисовывались в голове контуры пути...

Автоматная очередь резанула по камням, и осколки и пули заметались по стенам подземелья.

Я оглянулся - лучи фонарей высветили остановившегося Ядида, и вторая очередь прошила его насквозь. Кровь брызнула мне в лицо. Он дрогнул и будто электрические разряды пробежали по его телу…

"Бежим!" - закричал телохранитель Горбачёва, а Ядид, пробегая рядом со мной, улыбнулся: "До чего банальное оружие", - и показал мне яму, полную кишащих змей и каких-то неприятных красных жучков.

Самые лучшие сапоги, хотя бы и царские, не становятся произведением искусства. Потому что они созданы для тела. А между тем существует целая громадина якобы ненужных предметов и неисчислимое множество бумажных миров.

Дорога была выбрана не из лучших. И я не понимал, зачем они вовлекли Горбачёва - по моим понятиям он был мимолётной фигурой в истории. Или они пошли по лёгкому пути, зная, что политическая сфера наиболее уступчива для слова?

Где-то позади опять открыли стрельбу, но я уже не пригибался, полагая, что Ядид первым примет мою порцию пуль.

 

Спокойствие души и беззлобие - вот что сейчас мне нужно. И если даже телохранитель Горбачёва пристрелит меня, всё равно ему не удастся спасти Михаила Сергеевича от смерти и от забвения, из которого его извлёк Филос. Михаилу Сергеевичу дарована вторая жизнь, и сейчас он всё ещё как бы во сне, он бежит впереди телохранителя, подталкиваемый его бесцеремонными  руками, вспотевший и красный, с расхлестанным воротом рубашки, с галстуком маятником, он похож сегодня на милого нэпмана, пристреленного чуть позже в подвале некоей Лубянки.

Ненужное телу приобрело катастрофический размах - оно сделалось бесспорным доказательством бытия духа. И если кто-то и встречал инкрустированные чашечки - то ему бы следовало понять, что они не для потребления, они - символ - искривлённое отражение беспочвенного сознания - творческий тупик, если угодно. И поэтому не стоит есть из них деликатесы.

Никогда бы не подумал, что под землёю так много дорог. Мы бежим уже минут двадцать, ныряя то вправо, то влево. Настоящий лабиринт. А тут ещё громадина бронетранспортёра.

- Заводи! - кричит телохранитель.

Он и ещё один, с бронетранспортёра, закидывают наверх Горбачёва и запихивают его в люк. Бронетранспортёр взревел и выпустил копоть, я кашляю и лезу на крышу.

- А этот кто такой? - хватает меня за волосы ещё один, - что у него за вид?

Вид, как вид, думаю я, вот только поза идиотская. Я стою на четвереньках, уцепившись за железяку и лицо моё задрано кверху, так, что больно шее, и чувствую, как вместе с волосами от черепа оттянулась кожа.

- Да отпусти ты его! - дёргает этого малого Ядид, - он с нами!

- Он же почти голый!

Бронетранспортёр срывается с места и несётся в темноту, и только теперь меня охватывает ужас - я действительно почти голый и представляю, как сейчас моё тело вотрётся в стену туннеля. Какое-то количество минут я в безумном состоянии, я прижимаюсь к металлу, сжимаю пальцы и как парик отстреливаю волосы - всё, теперь им меня не оторвать.

 

"Поганцы! - шепчу я, вязкие слёзы текут по носу и убегают под грудь, - они и здесь готовы кого-нибудь унизить, они и здесь жлобы. Обормоты! Какой это тупой инстинкт - уничтожать слабого ради этой дурацкой жизни!"

И тут же вспоминаю свою мать и все свои гигантские детские обиды. Я представляю, как потом этому телохранителю нацепят побрякушку за его преданность, и он только в подвыпившем состоянии, очень редко, будет рассказывать, как у него однажды между пальцев осталась чья-то шевелюра.

- Ядид! Ядид! - бормочу я. - Приди ко мне на помощь! Мой верный Ядид, я на краю пропасти, мои пальцы не слушаются меня, под ногами твоя бездна со змеями, эта жуткая машина вотрёт меня в камень, о, как это глупо и мерзко, Ядид!

Уже без сознания я увидел мультипликационную жизнь - посыпался снег музейных фарфоровых ваз и кувшинов, сотни искусных кинжалов летели среди этого богатства и рассекали полотно гобеленов, раскалывали бюсты и вонзались в моё бесконечное тело, и каждый удар кинжала был звуком, звуки соединились в ритм и зазвучала музыка. Сначала барабаны, затем виолончель и скрипки, потом, вдруг, после какой-то страстной симфонической увертюры, заныл одинокий гобой. Моё тело стало огромной холодной землёй - заснеженной равниной, на которую под эту музыку выходили из меня растрёпанные деревья.

 

И я чокнулся.

Так бы сказали сведущие люди. Но откуда им знать, что на меня неприятно действует симфоническая музыка, и год от года я всё чаще утопаю в нежелании жить.

"Его мозг болен, он горит антоновым пламенем, и ему нет возврата к нормальным ощущениям", - сделает заключение сумасшедший психиатр и изобразит на своём лице сверхнормальное спокойствие. Как мне неприятны его чистые ногти и его пиджачок! Какая жестокая тупость живёт в его бегающих глазах! И до чего раздражают его авторучка и аккуратные папочки! В левом ящике стола у него лежит скорлупа от орехов - он любит их ядрышки, они активизируют работу его единственной извилины. И потому он не знает лабиринтов, ему не возможно представить, что я уже целую вечность несусь во мраке, вдавленный в железо бронетранспортёра.

- Ядид! - кричу я последним криком, и тут же мы останавливаемся у бронированных ворот.

Автоматчики наваливаются, и эти четырёхметровые громадины дремуче скрипят, распахивая пасть исторического бункера.

Там другой мир. Теперь стоит Филосу подуть на мои одеревеневшие пальцы - и они мигом оживают, я скатываюсь на бетон. Телохранители уносят Михаила Сергеевича за ворота, то же проделывают со мной Ядид и Филос.

Я ещё успеваю заметить, как в наш бронетранспортёр врезается машина догонятелей, и огненная волна взрыва обжигает мой безволосый череп. Ворота закрываются, и мы слышим истошный крик и мольбу автоматчика, не успевшего вместе с нами.

"Поздно", - говорит кто-то, и серия глухих взрывов бухает за воротами. Дрожат стены, с потолка сыпется и понятно, что если наши преследователи не сгорели, то теперь наверняка погребены.

- Это ад, это настоящий ад! Да оденьте же его! - срывается Горбачёв.

 

Мне на плечи накидывают шинель, я снова ощущаю запах военных, и черпаки, и чашки, вакса и кубики сахара, - всё это безжизненное проплывает перед моими глазами. Я начинаю видеть фрагментами: белое - Горбачёв, белое - Филос, белое - бритый затылок автоматчика...

Меня несут. Смотри-ка, Горбачёв заговорил, - думаю я, и уже вижу чьи-то пальцы, бросающие на дощатый пол вату. В глубине мозга резко вспыхивает нашатырь, и мгновенно проявляется помещение.

Двое солдат бьют прикладами в дверь, в трёх шагах от меня лежит труп офицера. На нём устаревшая форма, у него рыжие волосы и зеркальные сапоги. С удивлением я замечаю в руках у Горбачёва пистолет. Он стоит сбоку от двери, позади главного телохранителя. Дверь поддаётся и падает - из проёма бьёт яркий свет, и туда первыми врываются автоматчики. Во мне просыпается интерес, и я последним ступаю на ковровую дорожку.

Я уже понял, куда мы попали. Я только не припоминаю второго, сидящего в глубоком кресле, как бы затенённого, хотя света здесь вполне достаточно. А первый - гостеприимный Джугашвили выходит из-за стола и, пожимая руку Михаилу Сергеевичу, просит:

- Я хотел би, чтоби ви чувствовали сэба, как дома.

Главный телохранитель каким-то неуловимым движением валит Иосифа на пол, и тот, привычно скорчившись, стонет.

- Разгребай тут после тебя, гад! - пинает Михаил Сергеевич усатого, - напоганил, а о других ты подумал?

 Автоматчики бросаются помогать, бьёт и главный телохранитель. Джугашвили хрипит, из его рта сочится розовая пена:

- Располагайтэсь! - очень ясно произносит он и, передёрнувшись, затихает.

Я подхожу и, глядя в застывшие глаза, наношу свой единственный звериный пинок. Китель лопается, и через прореху на пол высыпаются курительные трубки, их мундштуки, как змеи, ползут из этой бутафорской утробы.

Что я сделал! Что я сделал! - терзаюсь я и отхожу в дальний угол.

Здесь карта звёздного неба - это окно в небо, я давлю на неё обеими руками, и она распахивается двумя половинками, как ставни деревенского дома, и вселенский воздух освежает моё ноющее сердце.

 

"Филос, - шепчу я, - утешь во мне зверя, приласкай, погладь его, он перестанет рычать и ляжет у твоих ног красотою".

- Да это не ты его ударил, оглянись!

Я смотрю и вижу всю эту компанию, стоящую у вспученного трупа. Вместо себя я вижу у карты Ядида - в шинели и с забинтованной головой.

- А мы где с тобой, Филос? - смотрю я в его карие глаза.

- Мы тут же, тут же, - успокаивает он, - только тебя теперь зовут Хетайросом или Нефешем.

- Как это глупо звучит! - протестую я.

- Ничего, привыкнешь. Все привыкнут.

Михаил Сергеевич подходит к человеку в кресле и требует представиться.

- Только после Вас, уважаемый, - автоматически скрежещет тот.

- Я, Михаил Сергеевич Горбачёв! Вам говорит что-нибудь это?

- После Вас, после Вас, - вызывающе смеётся незнакомец, - Вам что-нибудь говорит это?

- Ну, ты, зубоскал!.. - начинает главный телохранитель. Но незнакомец мигом преображается, делается совершенно иным, даже рост его меняется, он мелко-мелко кивает и трясёт Михаилу Сергеевичу руку.

- А, это ты!.. - успокаивается Горбачёв, - не троньте его, я его узнал. Всем спать.

 

Спать, спать... я ворочаюсь с боку на бок и не могу открыть глаза. Нужно открыть - я не могу уснуть и не просыпаюсь.

Я возвращаюсь из ничего и хочу вытащить из этого ничего несуществующее. Я силюсь встать, но вокруг тьма, и мне кажется, что спусти я ноги, они не найдут опоры, я буду долго лететь в тартарары, и Горбачёвы, и телохранители вновь вмуруют меня в железо бронетранспортёра.

Филос! - протягиваю я руки.

Он единственная моя опора, он не оставит меня, разбудит, и я уже вижу, как он сцепляет свои пальцы с моими и выдёргивает меня из тугой бочки небытия.

На этот раз я оказываюсь по-настоящему голым. И тогда под отдалённое звучание моей симфонии мы втроём бредём к выходу из подземелья.

                                         

                                     

 

Уродец

   

 

Если бы у Ингваря спросили, что такое добро, он ответил бы, что это пища зла. Зло съедает самое лучшее, по крайней мере на Земле, где даже святейшая девственница перерабатывается в желудке старости. Но кто он такой, чтобы ему задавать такие банальные вопросы?

Он смотрит в воду и воспроизводит реальность. Он знает, что вода - это телевизор, тысячелетний архив, который раскрывает любые тайны. Вода  - свидетель, и сейчас Ингварь заставит его рассказать неизвестную историю, которая, если и не случилась, то теперь обязательно произойдёт.

Ингварь - это бездвижимость. У него нет рук и ног. Его кормит мать, она же усаживает его на унитаз, она же моет его обрубленное тело и она устраивает ему дни смеха. Ингварь смеётся. Он смеётся так, что у соседей делаются желудочные колики от злости. Соседи злы, потому что всегда бегают по кругу. Белки в колесе - это неврастеники.

 

Сегодня у Ингваря целый таз морской воды. Её привёз Геннадий. И Ингварю нет дела, что он бывший осведомитель, Ингварю важно, чтобы его слушали, как это умеет делать Геннадий, у которого сознание застыло на десятилетней отметке. У Геннадия уникальные уши, они чуть-чуть свисают, как у не чистопородной овчарки, и он засыпает лишь тогда, когда Ингварь вводит в комнату вечность. Она ложится тяжестью на геннадиевы ресницы, и он спит прямо на стуле, не опуская головы. Это кричит "караул!" его десятилетнее сознание, и геннадиев мозг спасительно гаснет. Ингварь смеётся.

Он берёт зубами обыкновенную клизму, толкает головой оконную раму и набирает чистого воздуха, потом спускает воздух в морскую воду - слышится шум моря, потом он откусывает от цветка пыльный лист и бросает его в плаванье - где-то рядом кричат чайки, набегают волны, Ингварь дует на лист, лицо Геннадия тускнеет, и в комнату вливается море. Таз начинает светиться, он всё ширится, пока его края не становятся горизонтом, а вместо листа появляется светящийся пароход. Он дымит историей расцвета пароходства, и та самая патефонная музыка витает среди крика чаек.

 

Настроение у пассажиров превосходное. Они богатые люди, у них здоровые тела, мужчины и женщины взаимоувлечены, лысоватый капитан распираем от счастья - его мечта сбылась - и, прохаживаясь по рубке, он с ребяческим удовольствием слушает скрип своих новых ботинок. Ему есть чем гордиться - судно одно из новейших, и в салонах каждая металлическая штуковина сверкает игрушечной радостью. Коридорные дорожки мягко заглушают шаги, а в баре выбор вин из десяти стран. Длинные платья делают женщин загадочными, а мужчины борются с винными парами, важничают, чтобы не сказать что-нибудь глупое.

Ингварь пересчитывает их всех, и подставляет лицо тёплому ветру. Бельмо Луны высовывается из-за горизонта, его отражение мигает и серебрится в волнах. Женская рука тайно гладит мужскую, и Ингварь долго наблюдает за нежными движениями и равнодушием ласкаемой руки. Он постепенно пропитывается этим ритмом, нежностью и усталостью. Он медленно разрывает материю на две половинки и входит в открывшееся пространство чужого мирка. Там хорошо и тихо. Там обман и счастье. Немного болезней и женское ожидание. Там всё нормально, если не считать непрочитанных книг. А это уже минус.

"Книги нужно читать", - говорит Ингварь.

"Что ты сказал, дорогой?" - останавливается рука.

"Я ничего не сказал, тебе показалось".

Мужская рука потянулась к бокалу. Женская, оставшись без дела, нервно забарабанила по дереву подлокотника.

"Красивая рука, - подумал Ингварь и сказал вслух: У Вас красивая рука".

Женщина оглянулась и ожидающе долго посмотрела на мужчину.

"Сегодня ветер какой-то особенный, - наконец произнесла она, - как бы шепчет что-то"…

"Зюйд-вест", - с достоинством ответил мужчина, а она быстро отвернулась, чтобы не увидеть, как он откровенно зевнёт.

"Классическая история", - улыбнулся Ингварь.

 

Он уже побывал в каютах, где встретил одну прехорошенькую девочку и подсказал ей, как сложить из бумаги кораблик. Ему самому было интересно, потому что бумага для кораблика была папиной реликвией - старой афишей, и Ингварь успел прочитать и перевести несколько слов. Папа оказался бывшим актёром и играл самого Отелло, по-видимому, он разбогател совершенно неожиданно, и пока не научился подбирать достойный для такого общества гардероб. Он единственный, кто болтал в баре сверх нормы и попробовал вина всех десяти стран. Девочка вытолкнула кораблик в иллюминатор и снова полезла в папин чемодан. Она не ведала, что а этот же миг в соседней каюте уже немолодая женщина медленно и театрально раздевалась.

Женщина, как бы нехотя, перебирала пальцами крючки и шнурки, обнажала плечи, ерошила волосы, и губы её шептали: "нет, нет!". Она жеманилась и уклонялась от собственных прикосновений. Она боролась, но самым чудесным образом успевала оценить свои движения и каждую отражённую в зеркале позу. Она была одна и делала то, на что бы никогда не решилась в действительности. У неё не было мужчин и она знала, что уже не будет. Ей никто не нужен. Она некрасива, но удивительно честна. Поэтому у неё никого не было. Ингварь сказал: "Бедняга!", а потом пожалел. Всё-таки она знала себе цену и не смогла переехать из царства иллюзий в государство фальши. Ингварь извинился, и его сожаление долго витало среди тонких духов её каюты...

 

А он пребывал на корме и вспоминал похожую историю.

Тогда он жил насквозь пропитанный сентиментальностью, и был глуп, опалённый этим греческим солнцем. А она - больна. Теперь он это понял. Она имела в виду бога. Её ежевечерняя молитва перерастала в экстаз, и она ждала его конкретной любви. А бог не приходил. Она рвала на себе одежду, и уже проклинала его, требовала расправы над собой, грозила ему. А он молчал. Молчал и Ингварь. И уйти от неё ему не давала сентиментальность. Но он бы ушёл, если бы она в тот вечер не взяла нож и не начала это кровавое истязание. И когда она обезумела от боли и вряд ли уже что-нибудь различала, он вошёл в её мазохистское безумие и стал для неё богом...

Ему сделалось грустно. Ветер задувал на корму дым из трубы, здесь было неуютно. Ему захотелось разбудить Геннадия и рассказать про девочку. Геннадий поднимет кончики ушей и будет облизываться, как кот. Геннадий пройдоха. Он мотается по всей стране и ничего не видит. Он приходит к Ингварю и как завороженный слушает урода, который никогда не покидает дом. Перед уходом он по привычке протянет руку и смутится всем своим десятилетним сознанием. Он и слушает потому, что оно у него такое.

Не нужно, чтобы он забирал канистру. Мать будет сливать в неё из таза воду, и он сможет ещё несколько раз попутешествовать. Его морской телевизор будет работать, пока не протухнет вода. Тогда он отдаст эту канистру, а сейчас он её спрячет. Он дотягивается до неё зубами и ловко подтягивает её к борту, резким движением головы он бросает её в море. Всё. Остаётся убрать клизму и разбудить Геннадия.

 

Он прощается с морем, смотрит на него сквозь сетку перил и вдыхает запахи. Они говорят ему о многом. Этой информации хватит не на один день. Ему бы ещё остаться, чтобы понять, почему именно этот пароход и эти пассажиры. Их пятьдесят шесть, и кто-то из них настоящий. Но он утомлён воспоминанием о безумной гречанке, он слишком явно позволил себе воспроизвести тот шёпот на языке, которого он тогда не понимал. Ему хочется забыться, уснуть. Он дует, и лист удаляется, исчезая за гребешками волн.

Ингварь не успевает заметить, как на корме, чуть пониже того места, где был он, появляется человек. Он произносит совершенно нелепую фразу: "Наконец-то я свободен!" и шагает за борт.

Ни полёта, ни всплеска. Край кормы всего на полтора метра выше уровня моря.

Уже совсем темно, под угасающие звуки патефона, с пятьюдесятью пятью пассажирами, пароход удаляется от точки падения.

Правда, в одной из его спасательных шлюпок безмятежно спит легкомысленный Филос. Но он не в счёт.

 

 

 

 

 

 

Ход Зуми

                          

 

Китай - страна большая и многолюдная.

На юге страны чего только не растёт. На севере тоже. На севере у них даже русские есть - переплывёшь реку Амур - и встретишь русского.

Всё у китайцев есть. И руки на месте, и Китайская Стена имеется, и тибетская медицина на каждом шагу, азиатские йоги встречаются, пагоды из далека видны. Колокольного звона только маловато, и белых медведей не встретишь. Но животный мир разнообразен. Это Хетайрос сразу отметил.

Быт китайский ему тоже понравился. Приём пищи, уборка помещений, посуду моют интересно. И дружелюбны. Китайским языком владеют отлично. Не говорят, а поют. Многие ходят в строгих недорогих мундирах. Очень удобно и выгодно: затеряться легко. И все - заядлые велосипедисты. Педали научаются крутить раньше, чем ходить. Быструю езду обожают. И любят острое и перчёное. Запахи особые, особенно в столице. "Пекин - город контрастов". Всякие дома встречаются - большие и маленькие. В одном месте есть урна, в другом мусор на земле. Есть усатые и безусые, даже высокие китайцы попадаются. А стены - то окрашенные, то нет - так что контрасты очень в глаза бросаются.

Филосу китайская одежда к лицу. С ним почему-то все здороваются, и он отвечает на чистом китайском диалекте. Я, говорит, из Шанхая. А Ядид больше на обкитаевшегося итальянца похож. И выговор у него латино-китайский. Они оба в массы легко вписались.

Один Хетайрос выделяется. Явно не китаец, хотя и с тростью. Больше напоминает интуриста, якобы с переводчиком и представителем власти. Языка китайского не понимает. "Хетайроса васа языка не понимайса", - говорит. Его никто и не спрашивает. Его почему-то игнорируют, а пожилые, завидев его, отворачиваются. Странно даже.

 

Филос подошёл к одному китайцу и говорит:

"Я из Шанхая, Пекин мне нравится".

А тот отвечает:

"А я родом из города Сиань, зовут меня Хо Дзу-ми".

"Приятно, - говорит Филос, - не соизволили бы Вы проводить нас в Старый город?"

"Завсегда рад, - говорит Хо Дзу-ми, - показать периферийным гостям пекинские шедевры".

И они вчетвером отправились по пыльным пекинским улицам.

Они шли и слушали китайскую музыку. Хо Дзу-ми был в чёрных очках, и это удивляло Хетайроса. Погода совсем не солнечная, а он в чёрных очках. Все остальные китайцы без них, а почему же он выделяется?

Думал он, не додумался и стал на китайских девушек заглядываться. Нравятся они ему: скромницы и труженицы, живут - ни католического, ни православного греха не ведают, бормочут себе буддистские молитвы. Глаза китайские и лица - лунные.

Его особенно поразило, что глаза у здешнего народа сплошь карие. Но Филос сказал, что и здесь встречаются альбиносы. Редко, но бывают. Филос - шанхаец грамотный, он запросто беседует с Хо Дзу-ми.

- Китайцы очень терпеливый народ, - говорит Хо Дзу-ми, - и в принципе архирелигиозный. Они подарили миру порох и чай, и люди изменились кардинально. Я думаю, что это не последний подарок.

- По-моему, они же первые обратили внимание на гусеницу-шелкопряда, - вставляет Ядид, - и, если мне не изменяет память, они же додумались до фарфора, бумаги, компаса и книгопечатания.

- Вам не изменяет память, - улыбается Хо Дзу-ми, - но ещё мы утвердили в мире образец стабильного управления государством, так что человечество всегда может вытащить его из копилки исторического опыта в случае крайней нужды.

- Япония тоже хорошая страна, - вкрадчиво произносит Филос.

Но Хо Дзу-ми пропускает его замечание мимо ушей. Он говорит об искусстве Китая, об иероглифах и сиамских близнецах, он поёт без умолку.

Хетайрос отстал и мечтает о завтрашнем дне. Не понимая ни единого слова, он находится в замкнутом пространстве. Он мир в мире. Его никто не отвлекает. Именно вот таким он и представлял себе Пекин - мельтешащим, желтолицым и пахучим. При внешней серости город ощущается цветным, ярким, в нём, в этом народе, таится колоссальная взрывная сила, о которой именно сейчас заговорил похитревший Филос:

- Реакция может пройти очень быстро. Эта страна может чудесно перемениться в два-три года и тогда изобретёт нечто посложнее пороха. И ещё неизвестно, стоит ли так огорчаться на некоторых плохих китайских руководителей. Вот Япония, например...

И Филос остановился, прищурившись, уставился на Хо Дзу-ми.

Путешественники давно уже блуждали в двориках Запретного города. Хетайрос изучал причудливые кровли, Ядид скармливал воробьям хлебные крошки. Редкие прохожие бросали взгляды на чёрные очки Хо Дзу-ми и старались побыстрее уйти с глаз долой.

- Далась вам Япония! Сегодня расцвет - завтра обветшание. Миром-то всё ещё правит золото, а оно - металл капризный!

- Вы так думаете? - ещё хитрее разулыбался Филос. - А разве в животных нет микроскопических драгоценных элементов?

- Это хорошая идея, - почему-то нервно расхохотался Хо Дзу-ми, - выпаривать из кошек, свиней и собак государственный бюджет!

"Чего он нервничает?" - подумал Хетайрос и хотел было спросить Ядида о теме разговора, но не успел.

- Так вы полагаете, что тайный интеллект или так называемая творческая энергия не имеют никакого влияния на ход истории? - подступил вплотную Филос, - вот, например, японцы - проделали в своё время с миром экономические трюки не без помощи интеллекта.

- Далась тебе эта Япония! - на каком-то совершенно не китайском языке прокричал Хо Дзу-ми, так что и до оцепеневшего Хетайроса дошёл смысл крика.

И в следующее мгновение Филос перегнулся пополам, охнул, и, проделав тройное сальто, грохнулся оземь. Всё случилось так молниеносно, что даже воробьи не успели испугаться. Хо Дзу-ми поднял упавшие очки, нацепил их и зашагал прочь, будто ничего и не было. У Императорской арки он остановился, сказал по-японски: "Я вас сразу расколол, хуйвибины вшивые", - и пропал за углом.

 

- Не зная броду - не лезь к народу, - философски проговорил Ядид, глядя на охающего "шанхайца". - Надо было хоть как-то сгруппироваться.

- Он что, в их безопасности работает? - заволновался Хетайрос.

- Да опусти ты трость! Китайцы смотрят!

Хетайрос действительно увидел смотрящих на его угрожающе поднятую трость. Он опустил её и сказал:

- Идитеся спокойнося, Хетайроса шутила!

Свидетели скандала покорно разошлись, а путешественники уселись на древние ступени, и Хетайрос спросил шёпотом:

- Кто он такой, этот китаец?

- Да какой он китаец! Я его сразу вычислил. Понимаете, ждал приёма каратэ, на крайний случай дзюдо, а он меня сложнейшим айкидо вертанул. Как это я не подумал! - Раздосадованный Филос стряхнул пыль со своего китайского мундира.

- Но самураище он матёрый! Только сразу прокол сделал - Хо Дзу-ми, говорит. Он такой же Хо Дзу-ми, как я неаполитанец!

- А кто же он? - изумился Хетайрос.

- Да японец он! Безо всяких дефисов, Ходзуми какой-нибудь "сан". И до чего наглый - очки надел и шастает среди бела дня, в айкидо упражняется. Куда только китайская милиция смотрит!

- Туда же, куда и ты, - лениво сказал Ядид и бросил воробьям остатки крошек, - на очки. Эффект простой - кто же в эту китайскую эру заподозрит в такой явной шпионской экипировке профессионального разведчика? Вот разве наш Филос способен предвосхищать события и попадаться на такие фонетические удочки, как Ход Зуми. Я припоминаю некоего француза Зуми, разработавшего шокирующий метод маскировки - его так и назвали "Ход Зуми" - позже он забылся, а вот наш пекинский супермен его каким-то образом откопал.

- Так ты знал об этом с самого начала? - обиделся Филос.

- Да нет, с тех пор, как ты его японцем назвал. Кстати, он такой же японец, как я индус.

- Но кто он тогда? - и Хетайрос ударил тростью по древнему камню.

- По национальности - не знаю. Но если бы вы попристальней посмотрели, когда у него упали очки, то увидели бы вполне голубые глаза.

- Да у него кожа жёлтая и нос, и волосы, у него даже зубы как у первосортного китайца! У него...

- С чем его и поздравь, - остановил Филоса Ядид, - ты минуту назад назвал его японцем, а теперь говоришь, что у него китайские зубы. Тебе нужно признать поражение.

- Признаю, - согласился Филос, - но я не знаю ни одного разведцентра, где смогли бы выковать такого виртуоза. А ты что думаешь?

Хетайрос чертил тростью по зёрнышкам песка. Он уже понял, что дело гораздо серьёзнее, чем международный шпионаж. И теперь прикидывал - стоит ли продолжать это путешествие и не лучше ли было бы резко изменить маршрут.

- По-моему, всё гораздо серьёзнее. Это был не человек. И нам нужно что-то придумать.

- Не говори чепухи! - возмутился Филос. - Кем ему быть, если не гомосапиенсом. Он оказался разумнее меня.

- То-то и оно, что разумнее. А кто может быть разумнее тебя

- Действительно, - задумался Филос, - вроде бы некому.

- Так ты считаешь, что это...

- Да, Ядид, именно это я считаю. С тех пор, как мы вместе, я ощущаю его внимание. Я не хотел говорить, пока не было ничего явного, но сегодня именно такой случай. И по-моему, мы здесь уже ничего не сделаем. Придётся довольствоваться сегодняшним днём.

- Но у меня ничего нет! - вскричал Филос. - Я был занят болтовнёй с этим шпионом. Я ничего не успел!

- Не огорчайся, хватит и моего, да и у тебя, Ядид, что-нибудь найдётся?

- Да, - вздохнул Ядид, - китайские болванчики, два поэта, одна мелодия и кое-что по мелочам.

- Да это же крохи! Я настаиваю на продолжении. Чего бояться!

- Пригодится и это, - решающим голосом подвёл черту Ядид.

И возражений не было.

Хетайрос встал и стуча тростью направился к выходу из Запретного Старого города. Ядид похлопал Филоса по плечу и тоже удалился, а Филос остался сидеть.

 

Он был неподвижен, как камень, и винил себя за страсть к разоблачениям.

Никому ещё не удавалось выбираться из его ловушек, о них разбивались любые иллюзии и обманы. Не было такого плана, в котором он не находил бы изъяна. И пусть этот Хо Дзу-ми оказался бы кем угодно, даже пингвином, но он не вправе был обзываться хуйвибинами. Так борцы не поступают. И сам Филос никогда не отыгрывался на побеждённых.

"Да, - вздохнул он, - здесь уже занято", - поднялся и, проходя мимо Императорской арки, вспомнил, как победитель говорил о золоте. Тут же мгновенно в его сознании возникла структура нового разоблачения. Ему стало абсолютно всё ясно. Он даже понял, что усилительная частичка "архи" была вставлена в разговор для ещё большего запутывания, для очередной неверной разгадки.

"Золото - вот где ключ! Всегда забываешь какое роковое свойство имеет этот металл!"

И догнав своих спутников, Филос полностью ушёл в анализ ситуации, так что последующие десять дней они не услышали от него не звука.

 

Они уходили, а в Пекине наступал вечер.

Было ещё светло, когда к восточным пригородам притащился странный сизый туман. Он поднимался всё выше, так что наконец накрыл близлежащие холмы и вырос в серый экран.

С пекинским населением произошло чудо. В кои веки оно перестало суетиться, замерло и уставилось в небо, туда, где возводился туманный город.

Вот ещё одно незримое дуновение, и ясно очертились шпили замков и соборов, обозначились резные колонны и легковесные арки. На какое-то мгновение здания застыли в чётком, законченном выражении и тут же потрескались, поплыли, покрылись пеленой, и одни дворцы сменились другими, на месте замков появились башни минаретов - и вновь всё замерло в торжественной паузе, поразило величием и вновь переломились. Один стиль сменялся другим, и что-то было знакомым, а что-то совершенно неземным. Но в каждом новом создании узнавалось суровое холодное мастерство - твёрдая рука незримого импровизатора.

Порой казалось, что этот архитектурный калейдоскоп - гигантская насмешка над всеми земными усилиями, в другую минуту зрители ощущали приливы сладких восторженных чувств и как бы сами не то угадывали, не то додумывали туманные контуры и ясные очертания. Ожившее пекинское воображение гуляло в небесном государстве, не имеющем границ и пределов.

Никто не успел почувствовать приближения конца, когда очередное суровое сооружение затрепетало, потрескалось и рухнуло, обострившись грудами развалин. Сизые осколки побелели, съёжились, лопнули, и от былого величия осталась крохотная белая тучка, неотличимая от других она медленно поползла в сторону северо-запада.

Представление окончилось. Но ни одной китайской монеты не было уплачено за неповторимое зрелище. Не было и аплодисментов.

Народ расходился в великом недоумении.

Прежняя пыльная суета завертела свою шарманку, и в правительственных жилищах опустились шторы.

Переполненный город покатился навстречу завтрашнему дню.

Возбуждение гасло, прячась в закутки старческой памяти.

Плоские крыши погружались в ночной мрак.

В тусклых зеркальцах водоёмов замигали первые звёзды.

Всё вставало на свои места, возвращаясь к привычной очевидности.

И только пекинские мальчишки пребывали во всёвозрастающем недоумении, благодарили и принимали этот обыкновенный мираж всерьёз.

 

 

 

 

Абориген

 

 

 

   К нам приходят письма со всех уголков страны. Есть корреспонденция и из-за рубежа. В основном задают один и тот же вопрос: "Что такое дружба?"

Вернее даже так: "Возможно ли это явление в наше непростое время?"

Мы хотим ответить сразу всем - нет, дружба - это миф, и если кто-то жертвует собой ради другого, то в этом нужно разобраться.

Вот, например, человека не обязательно сажать в тюрьму, чтобы сделать его заключённым - для этого проще содержать его в лагере тупости, окружив недоумками и дегенератами. Поверьте, скоро бедняге станет совсем несладко и он навсегда перевоспитается.

Так же и с дружбой. Совершенно обыденные инстинкты называются благородными созвучиями.

"Наших бьют!" - не правда ли знакомый призыв.

И вот уже в ход идут финские ножи и итальянские кастеты. И это после двух месяцев похлопываний друг друга по плечам, десяти литров разделённого алкоголя и фальшивых подростковых исповедей.

Кажется, найдены общие вкусы и родственность ощущений, принесены жертвы в виде денежных знаков, предметов первой необходимости и необдуманных вмешательств в чужие дела. И громогласно заявляется, что человек добыл дружбу и готов продемонстрировать свою верность обрезанием головы любому обидчику друга. И ведь отрежет. Будет терзаться, сомневаться, ужасаться сам себе, а кого-нибудь да звезданет хотя бы по физиономии. И если всё, не дай бог, закончится тюрьмой, задастся несчастный вопросом:

"Какого лешего я так безрассудно вляпался?"

Тогда мы придём к нему в вонючую камеру и ответим:

"Страх это, дружок. Извечный, закабаляющий страх. Он сидит всюду, и потому, бывает, малое количество побеждает большее, умные попираются дураками, и какая-нибудь гниль возводится в образец качества".

Не так то просто понять, что в основе многих любований, милосердий, геройств лежит глыба холодного страха. Можно назвать его страхом одиночества, но точнее - это инстинкт стадности. А ещё определённее - ужас перед угрозой самому разобраться во всей этой необъяснимой действительности, бегство от усилий, от необходимости самостоятельных решений...

Здесь мы вынуждены поставить многоточие и поведать о мизантропе. Это тоже одна из тем, которая не перестаёт волновать жителей всех уголков планеты.

Водятся ли ещё эти уникальные существа? - спрашивают любители природы. Не истребили ли их полностью человеколюбцы? - переживают энтузиасты-экологи. И всё это не так смешно, как многим покажется.

Да, да, не стоит обхохатываться по поводу столь печального явления. Когда-то мизантропы украшали планету. У них не было недостатка в пище, и поэтому остаётся загадкой - почему они вымерли. Этот уникальный вид, подаривший потомкам столько разноречивых и живописных останков образа жизни, ритуалов, таинств и продуктов своей жизнедеятельности, как-то незаметно был вытеснен наиболее жизнеактивными и миролюбиво настроенными соплеменниками.

Кто занял нишу камчатской коровы? Гурманы просто трясутся от бешенства, узнав, что её мясо не портилось годами, что её жир мог поднять из гроба покойника, и что она питалась водорослями, которые ни до, ни после неё никому не пришлись по вкусу. А её бесподобное молоко? А безобидный норов, когда её можно было уничтожать обычным булыжником, отчего она даже не мычала?

Что после этого можно сказать о мизантропии - об этом скромном, самокритическом явлении, когда ослу стыдно за своё рабское ослиное племя, а киту обидно, что он не умеет парить в небесах и день за днём вынужден пересасывать тонны воды ради нескольких центнеров калорийных букашек. Вот и лопалось тысячелетнее терпение - и начинался одиночный бунт. И тогда на эту исхудавшую громадину мигом набрасывался весь морской люд. Но прежде чем от неё оставалась горстка известняка - известие о бунте доходило до малолетних китят, и, может быть, не зря в научных кругах ходят слухи, что эти животные когда-то выбирались на сушу и снова возвращались в обетованные воды.

Так или эдак, но мы можем влить небольшую струю оптимизма в сочувственные и милосердные сердца. Не выдавая координат и фамилий, сообщим, что, по крайней мере, нам известно о существовании двух мизантропов, усердно скрывающих свою принадлежность к некогда процветавшему виду. Их мировоззрение с трудом поддаётся описанию, и поэтому мы не ручаемся за красоту нижеследующего изложения.

Нужно добавить, что в глубине души абсолютно все склонны к мизантропии, так как любовь к искусству и интерес к странным явлениям (в том числе, к инопланетянам) есть ничто иное, как неопознанное желание вырваться из тисков человеческих форм. Кто же он? -

 

 М    И   З   А   Н   Т   Р   О   П

 

    Мы робко надеемся, что теперь, после наглядных примеров, вызванных усилиями вашего воображения, многие переменят своё отношение к мизантропии, - этому детскому королевству прямых зеркал, -  и при встрече с его малочисленными подданными не будут потрясать своим гуманистическим оружием и угнетать демонстрацией оптимистических воззрений. Тогда, быть может, удастся сохранить человеческое племя разношёрстным, имея в виду, что и сегодняшний гуманоид-тиран бьёт себя в грудь, клянясь в любви, ни больше, ни меньше, как к своему народу.

А пока ответим, что дружба всё-таки существует, если не пренебрегать случайной цифрой в умножении вражды, глупости и лицемерия. Обычно один поглощает другого, когда этот другой не может в одиночку перебороть свой стадный страх. А талант поглощает всех, кроме самого себя и таланта равного себе. И если в дружеские отношения закралась зависть, эта не приручаемая и коварная собака, или же один из двух благороден, но бездарен - о какой дружбе может идти речь, когда один из двух постоянно ощущает себя обглоданным и бездомным.

Посему мы можем резюмировать, заметив, что самые страшные бойни бывают между бывшими мнимыми друзьями и влюблёнными.

 

 

 

 

 

Проба пера

 

 

Когда Артур Мстиславович Тинусов объявил себя богом - компетентные органы им заинтересовались.

Казалось бы, к чему атеистическим службам этот самодовольный еретик, но нет, слежка началась тотальная, и где-то в верхних этажах срочно подготавливался проект закона, запрещающего объявлять себя божествами, сатанами, любыми их приближёнными, в том числе кентаврами, русалками и иной сказочной нечистью.

Дело в том, что сотрудники и агенты ежедневно докладывали начальству всякую чепуху - то они чувствовали неприятные запахи, когда подслушивали и находились практически на своих рабочих местах, то видели Тинусова в окружении каких-то призрачных подобий людям и животным, то он распоряжался и безобразничал в их снах, то так стремительно уходил от слежки, что у преследователей ручьём текли слёзы, и до того рябило в глазах, что они начинали путать цвета и их приходилось дисквалифицировать.

Сначала начальство не придавало особого значения фантазиям подчинённых - в последнее время трудно было набрать хороший штат сотрудников, и все происшествия с Артуром Тинусовым списывались на слабый профессионализм и разжиженный головной мозг агентов. Начальство выходило из себя, само ходило на проверки, ничего не видело и не признавало объяснений, будто бы Тинусов хитрит, специально прикидываясь бедной овечкой.

- Вы его просто боитесь! - кричало начальство. - Может быть, вы признаете, что он действительно бог?!

- Та бис его знае... - начинал агент.

- Не ломать! Не сметь ломать великий язык! Опустить руки! Руки по швам! - так беленело начальство и посылало шифровки наверх с просьбой выслать настоящих профессионалов.

И всё бы начальству было понятно, если бы не парочка серьёзных подозрений.

Пусть бы этот самозванец объявлял себя хоть Большой Медведицей - всё равно население осталось бы равнодушным - кто же пойдёт за человеком, у которого рыжие волосы и смоляные усищи? Население и распять бы такого не потребовало - так что никакой угрозы отечеству. Побесился бы, повзывал и лёг бы в могилу простым смертным - мало ли кто себя кем объявляет.

А не проще ли запечатать Тинусова в хорошую клинику на полное гос. обеспечение?  Да ведь возопит всё прогрессивное человечество, такую рекламу сделают, что тогда и за рыжим пойдут и со сладострастием над ним же снасильничают. Так что это не выход.

 

Вот уже несколько дней, как располагает следствие достоверными данными, что иногда бывает Артур Мстиславович одновременно, по крайней мере, в трёх городах.

Точно зафиксировано, что в одну из суббот в Москве и Владивостоке звонили в отделения милиции и сообщали, что слышали из соседней квартиры душераздирающие крики. Во Владивостоке милиция ворвалась в квартиру и обнаружила тёплый окровавленный труп. В Москве же дверь открыл человек с ножом. Нож был в крови, человек растрёпан, со ссадинами  и в состоянии предельного возбуждения. Он кричал:

"Наконец-то я разделался с ним! Я свободен! Теперь-то я с ним рассчитался!"

Никого в квартире не обнаружив, и не найдя никаких следов жертвы, оперативники всё же отвезли москвича в отделение. Там он успокоился и стал требовать адвоката, прокурора и прямой эфир.

До сих пор компетентное начальство сожалеет, что всё это ему не было предоставлено. С прямым эфиром всегда можно как-то схитрить, а всё остальное - вообще театральные пустяки. Подозреваемый исповедовался бы сам, и теперь не было бы нужды запрашивать профессионалов и копаться в этом, если и не безумном, то очень подозрительном самодовольном антихристе.

Московская милиция, исследовав кровь с ножа и из пальца подозреваемого, быстренько отпустила его на все четыре стороны, так как кровь оказалась одна и та же, а задерживать человека без веских оснований давно уже считается безнравственным.

Москвича вытолкали насильно, он и уходить-то не хотел, требовал прессу и прочее. Но ему отдали его же кухонный нож и сказали, что "у нас и так достаточно юридических ошибок, и все давно чтят презумпцию невиновности, а если ему хочется пострадать или сделать заявление, то с этим лучше обратиться к психиатру, туда, где абсолютно ко всем относятся с сочувствием, предупреждая любые желания и требования".

Ясно, что в этом столичном отделении перестраховались, за что и получили нагоняй.

 

А вот Владивостокские пинкертоны капнули глубже.

Просмотрев документы убитого, лейтенант Афогонов отметил, что два года назад потерпевший проживал в Москве, и сделал запрос на его имя в то самое столичное отделение.

Какое же было изумление делопроизводителей, когда они увидели две абсолютно одинаковые биографии. Не сходились они лишь в том, что москвич, тоже два года назад проживал во Владивостоке, в квартире, где был найден убитый.

Кинулись искать москвича, но его и след простыл. По-видимому, он даже не возвращался в квартиру, на чём и соседи настаивали.

Объявили розыск, и через полмесяца разыскиваемый кандидат был обнаружен в маленьком городе Тинюгале в трёхстах километрах от Москвы. Им оказался тот же Артур Мстиславович Тинусов, чьи анкетные данные полностью совпадали с москвичом и убитым, разве что он никогда не был прописан в Москве и Владивостоке, но был вылитым убитым и беглецом.

Сначала его хотели тут же хватать и проводить интенсивное дознание, если бы не вмешались более компетентные органы. Они не могли промолчать и утаить, что в ту самую злосчастную субботу Артур Мстиславович был в Тинюгале и из дома не выходил, но доподлинно, минута в минуту, известно, чем занимался. Алиби у Тинусова оказалось прямо-таки стальным.

Правда, и в тот день агенты ходили и жаловались на неприятные запахи, но никаких сомнений не вызывало, что в момент убийства Тинусов мирно храпел на своём облезлом диване, как обычный смутьян, объявивший себя мессией на расстоянии в семь тысяч шестьсот пятьдесят девять километров от Владивостока. И это могли подтвердить семеро честнейших сотрудников и испытанная отечественная аппаратура.

 

Тем временем личность Тинусова профигурировала в ещё более крамольном деле.

В Тинюгал пришли описания внешности на ещё одного преступника, и они полностью подошли к размерам лица Артура Мстиславовича. В том числе чёрные усы и рыжие волосы.

Из центра срочно прибыли два следователя по особо важным делам, и тинюгальскому начальству было поведано, что из Алмазного фонда, из самого Кремля, были похищены три килограмма платины в виде многочисленных бесценных украшений и всяческие произведения искусства.

Всё это богатство исчезло так, что ни одна из систем сигнализации ни разу не звякнула. Просто - были вещи и сплыли. Но следы всё-таки обнаружились.

В помещениях, где хранятся драгоценности, стоят телекамеры, и вот при просматривании записи следствие увидело человека - нагло глядящего в глаза следствию. Он смотрел всего несколько секунд, послал воздушный поцелуй, и дальнейшего ни одна из камер не отразила, хотя дежурные утверждали, что никаких поломок в день ограбления не было и вообще быть не может.

Эти несколько кадров были размножены, и все, кто их  изучал, испытывали неприятное чувство: уж больно нагло и самодовольно смотрели эти голубые глаза и топорщились чёрные усищи.

В Кремле были проверены и досмотрены все, не исключая и членов правительства. Создали высокую комиссию и подключили к следствию половину страны. Проконсультировались у ведущих экстрасенсов, фокусников и рецидивистов. И вот, наконец, поступила информация из Тинюгала.

Казалось, преступник найден, но тут вновь на сцену вышли компетентные органы и, проклиная сами себя, представили полное алиби Артуру Мстиславовичу.

В день ограбления он беспрерывно молился в своей квартире, о чём красноречиво говорила тайная магнитофонная запись. Само начальство в тот день наблюдало за его мелкими передвижениями по городу - от продуктового магазина до канцелярских товаров и обратно, с двумя заходами в места общественного пользования.

Прошение начальства было удовлетворено, и из центра в Тинюгал прибыли лучшие профессионалы страны - гордость компетентных служб, интеллектуалы с мгновенной реакцией.

Возглавлял их тридцатилетний Гавриил Лагода, больше известный под кодом "полковник Шок" - проницательности которого опасался сам прокурор федерации.

 

Полковник молча изучил документы, заявления городским властям о божественной сущности, и, не задав ни единого вопроса и не прощаясь, вместе со своими хладнокровными ребятами, вылетел во Владивосток.

Местное начальство, затаив обиду на такое элитарное поведение, произвело нелегальный обыск на квартире у Тинусова, ушедшего поплавать в сточном пригородном пруду.

Этот, уже не первый, обыск, дал неожиданные результаты: в комнате у Тинусова оказалась новая мебель - универсальная, исчезающая в стене кровать, массивный дубовый стол, кресло-качалка, мохнатые ковры, стеллаж с древними книгами и масса других мелких антикварных предметов. Когда и как он умудрился всё это втащить в дом - было совершенно непонятно.

При исследовании мебели криминалист обратил внимание на отсутствие выпускных данных, и лишь под крышкой стола был приклеен ярлычок со словами: "благодарим за внимание".

 

Перед уходом с обескураженным начальством приключилась маленькая история.

Заглянув в туалет, оно увидело величественную персону, заканчивающую свои природные надобности. Начальство онемело, ибо тот час узнало императора Наполеона - словно бы люминесцирующего, поблескивающего какими-то матовыми цветами.

Император был весь в себе, и начальство, тактично зажмурилось, захлопнуло дверь. Но тут же опомнилось и открыло снова - ещё моталась цепочка слива, ещё грохотала прибывающая в бочок вода - но императора не было, и резкий запах, тот самый, на который жаловались агенты, ударил начальству в нос.

В тот же день оно слегло от испытанного потрясения. Нет, оно не поверило в Наполеона, но этот запах - он преследовал даже тогда, когда в ноздри запихивались ватные пробки.

Это было невыносимо!

И начальство подало в отставку.

 

 

 

Шок - 1

 

А в тот же час город Владивосток встречал гостей. 
Полковник Шок остался недоволен пышным приёмом. 
Правоохранительные люди действительно перестарались, и картеж из девяти машин походил на свадьбу дочери мафиози, так что постовые на перекрёстках отдавали честь легендарному сыщику, с недовольным выражением лица, качающемуся за задёрнутыми занавесками. 
Гавриил мимоходом отметил, что и на этот раз ему не придётся омыться водами Тихого океана. Одно из его детских степных желаний - искупаться во всех мировых океанах - сегодня вдруг вспомнилось, когда где-то за лобовым стеклом мелькнул кусочек моря. 
Гавриил вспомнил и мать, похороненную в тех же степях, и сердце его нехорошо сжалось, - может быть он для того и старался и ненавидел своё детдомовское детство, чтобы его вот таким увидела мать. Но она не успела, не захотела вообще что-либо видеть, и теперь вот он красуется сам по себе и восхищает любителей детективного жанра. 
Он знал, что по всей стране о нём ходят совершенно дикие слухи. Он стал человеком-мифом, и при контакте с коллегами всегда видел вопросительные знаки на их физиономиях. Они полагали, что он должен быть эдаким жеребцом с ледяными гляделками, а он вообще избегал смотреть в глаза - достаточно было одного косого взгляда, чтобы ощутить мировоззрение человека. 
И он его, это мировоззрение, действительно как бы ощупывал, перебирал, как какой-нибудь способ вязания, а когда слышал звучание голоса, ещё глубже входил в него. Сочетание слов говорило ему о многом - это был всегда ключ к разгадке души, он чувствовал вибрацию фальшивых слов, когда читал лживые показания, слова дрожали, пружинили, как бы отслаивались от бумаги, не ложились на неё. 
И от тупого бездарного мировоззрения возникала брезгливость, когда мучительно ощущаешь бетонные границы, эту медвежью обречённость, страх перед открытым пространством, затмение вечно голодного желания... - вот она, вражда, то самое животное любопытство перед иным миром, переходящее в слепую ярость, желание уничтожить того, чем не обладаешь, что тебе не принадлежит, что для тебя не достижимо и тебе не подвластно… 
Потому и избегает смотреть в глаза Гавриил Лагода. Говорит, слушает и смотрит либо на рот, либо на руки. 
Руки ему тоже кое-что подсказывают, как, например, подсказали белые пальцы тинюгальского начальства. Закрутил его Тинусов в штопор, так завертел, что и хода обратного начальству не будет, ни наград, ни счастливой пенсии. Породил круглого идиота.
Шок нервничал, что было очень редким явлением. 
Машины катили уже вдоль парка, вниз с горы, к зданию университета, мимо кондитерской фабрики, уже прокрался в ноздри сладкий ванильный запах, постоянно витающий в этом районе, а Лагода находился всё в том же нерешительном состоянии, накатившем на него после чтения заявления Тинусова. 
Это была встреча с исключительно особым мышлением. И что поразило - оно смеялось, оно было родственно тому самому воздушному поцелую из алмазного фонда, оно было интригой не имеющей ни конца, ни начала. И полковник уже не смог бы вразумительно ответить, почему полетели именно сюда, на край света, в неведомый, сморщенный лысыми сопками город, хотя точно вычислил, что зацепка именно здесь, среди этой туманной мороси и в глубине этих вертлявых улиц. 
Ещё в Тинюгале он знал, что первым делом поедет на квартиру, где жил убитый. Но теперь почему-то ему туда совсем не хотелось. "Там ничего нет!" - горячо шептала ему интуиция. 
"Там пустота", - пробормотал он, когда машина остановилась на Октябрьском проспекте у здания управления.
- Что, Гавриил Васильевич? - угодливо обернулся начальник этого здания.
- Отвезите моих ребят в гостиницу, всех оперативников через час ко мне. - И Лагода быстро зашёл в подъезд. 
За ним, на ходу отдавая распоряжения, бежало всё местное начальство. У дверей отведённого ему кабинета он попросил всех зайти к нему через час. Местные нехотя остались в коридоре. Им некуда было спешить.
Они бы не правильно поняли полковника, лежащего на сдвинутых стульях. 
А он ещё три года назад прекратил бороться с привычкой лёжа обдумывать самые тупиковые ситуации. Всегда помогало, а теперь - нет. 
Лезли в голову фразы из заявления:


"…если бы во мне не было божества, то давно бы не стал жить...
посмотрите как это бывает - вы нажимаете на кнопку и машина работает вне вас. Так и я нажал на кнопку в себе. Во мне созрела машина... 
все искали автора этого мира вовне, а авторы всегда ходят рядом со своими героями..."


- В нём созрела машина, - раздражённо повторил Лагода и резко сел. 
Он был такой маленький в государственном кабинете, на безобразных стульях, в глубине второго этажа, в суете ограниченного множества людей, вещей, городов, рек, стран, жизненного опыта... Он посмотрел на себя сверху, оттуда, с небес, сквозь крышу и этажи управления - на крохотную клетку кабинета и больно осознал себя прирученным зверем. 
Он понял, что так смотрел на себя именно в тот момент, когда вдумывался в тинусовские фразы, а вот теперь, когда сел, вновь обдало волной тупикового страха. И даже не физического, а какого-то умственного, похожего на предчувствие неожиданного удара о невидимую стену или как в школе, когда не в силах решить сверхмудрёную задачу, когда мозг ещё не дозрел и тужится, готовый перегреться. 
- А я всегда мечтал о таком сопернике! - воскликнул он, надеясь себя подбодрить. - Алиби себе заготовил - лучше не придумать. Стратег - ничего не скажешь...
Последнюю фразу нужно было не говорить, после неё в голове вспыхнул и ехидно погас самодовольный воздушный поцелуй. Он подошёл к окну и упёрся лбом в стекло.
- Ну вот, - вздохнул он, - и отсюда моря не видно.
Лучший сыщик страны решил использовать своё последнее средство - отключиться от дела полностью, забыть его ко всем чертям, будто не было этих драгоценных реликвий, никаких убийств и рыжих с окровавленными ножами. 
Пусть себе мозг отдохнёт, пусть местные устроят праздник, пикник, яхту, какой-нибудь Лазурный берег, костёрчик, шашлыки и всё прочее, в чём они по настоящему поднаторели. 
Пора бы и расслабиться и начать осуществлять хотя бы эту детскую мечту - омыться водами всех мировых океанов, да и отметить своё тридцатилетие полковнику не помешало бы.

 

 

 

Чёрно-белое кино

 

 

                                                    "Ты стремишься к своему Господу

                                                      устремлением и встретишь его!"

                                                                                               из Корана.

 

 

Они шли уже три часа, огромное солнце висело над ними, и некуда было деться от его жестоких обжигающих лучей.

Волны песка искрились сегодня жёлтым снегом, и у всех давно болели глаза, в ушах стоял гул, и было одно только желание - не глотать горячий воздух, чтобы не напоминать себе о холодной спасительной воде.

- Это точно, что мы сегодня придём? - спросил Антон, и никто ему не ответил.

Не съюморил даже Норов. Он еле передвигал ноги и старался ступать след в след за Ядидом, который был тоже не в лучшем расположении духа и считал про себя шаги, сбивался после первой сотни и начинал сначала.

"Экзотика, - негодовал Антон, - сдохнешь тут за милую душу и испечёшься, как яйцо в песке, на лакомство каким-нибудь ящерам".

Они уже не восхищались ландшафтом и прелестями барханов, как в первый день, когда и жары такой не было и встречалась хоть какая-то живность.

- Полтора денька, - говорил Ядид, - и мы на месте. Оздоровительная прогулка.

А вот уже третий день недопива, недоева, недожива.

Как приведения тащатся по пустыне трое - Ядид в тюбетейке и полосатом халате, Антон Шамрай - в зелёных штанах и футболке и Борька в майке и трусах. Кожа у всех горит, шелушится, рюкзаки плечи протёрли. Как в парном молоке пребывают.

А в первый день балагурили. Борька песни пел - ещё бы, задарма в Аравийских песках попутешествовать! Это вон - Антону что-то обещано, а ему-то зачем было влезать в эту авантюру? Явно заплутал Ядид, тюбетейку ещё зачем-то напялил. Археолог называется.

- Не ворчите, - вяло буркнул Ядид, - сегодня обязательно дойдём, отсчитаю ещё пять по пять сотен и в оазис упрёмся.

- Ну и счетовод! - простонал Борька. - Пять по пять сотен - это что, все твои ориентиры? Таким макаром можно и к чёрту на кулички дотопать!

Все промолчали, поняв, что у Борьки включилось десятое дыхание, может и последнее, и сейчас начнётся словоизвержение.

- Не может быть здесь никакого оазиса, ты лучше скажи - кто ты такой, кудряш в тюбетейке? Ты почему население мутишь, таможню дуришь? Мы же ещё дети, а ты нас в это пекло. Безо всякой подготовки. Ты же сам пустыни ни разу не видел, а у нас мамы, Танюха моя с ума сойдёт, что мы тебе - подопытные кролики? Давай уж, скажи честно, что каюк пришёл. Сядем, какой-нибудь разврат напоследок устроим или в Аллаха уверуем, или песок начнём пить. Что же ты с нами делаешь, полосатый? Никаких законов не уважаешь, живёшь вне рамок, а я же ещё не целовался ни разу...

Здесь, конечно, Борька увлёкся. Целоваться он, может, и не целовался, подумал Антон, но всё остальное вкушал не раз. О чём потом публично каялся и какое-то время жил в ожидании карающей болезни.

- Никакой ты не археолог, и визы у тебя фальшивые, - извергался Борька. - Почему в Мекке отказался от верблюдов? Тебе же предлагал этот Эль-Хусейн. Какие мы любители ходьбы? А потому что ты бандит. Ты нас взял вместо мяса. Слышь, Антон, пусть он тебя первого съест, а то я представляю, как тебе не понравится эта сценка. Он тебя ещё мною начнёт угощать, чтобы ты походил с ним в этом аду, пока он аппетит не нагуляет. Знал кого брать - помоложе, посочнее, чтобы жажда не мучила...

Антон перестал слушать. Он уже не шёл, а плыл в безжизненном горячем океане, он растворялся как кусочек рафинада в стакане кипячёного молока. Какая-то томная благодать окутала его, и обрывочные мысли, пришедшие неведомо откуда, были тягучими и горячими. Они приходили и уплывали, не оставляя в памяти никакого следа. Антон не удивлялся им, он их как будто разглядывал, и не совсем их, а мимолётные ассоциации - контуры незнакомых образов, застывшие стоп кадры чьей-то жизни.

"Рождение - новая страница, - слышал Антон, - беспамятство. Новая материя не помнит своё прежнее существование. Отец - как круг и тупик, ребёнок, как шанс, как целенаправленность - сын, который своей целенаправленностью умертвляет отца (заводит в круг и тупик). То есть Творец и его творение. Если оно оживёт, то делается Творцом, который, в свою очередь, медленно теряет власть над творением. Когда оно становится Творцом, то отец либо мёртв, либо впал в детство, в беспамятство. И тогда просыпается запоздалый интерес к отцу. Но нет прямого диалога..."

Антон, не слушая, слушал и плыл. Рядом плыл Борька, самоубийственно растрачивая силы на космическую болтовню.

- Если Аллах един, - бормотал он, - то он одинок до ужаса. И вряд ли он знает, что он Аллах. Я настаиваю, что всё это безумное разумство разделено на княжества, потому как космос не дурнее нас, которые создали целую кучу школ в искусстве. Каждый князь - подмастерье для Императора, для коего каждая из судеб князей, не ставших Императорами, есть судьба Императора, выбирающая опыт, идеи и дух, которые влияют на его выбор и решение. Такова вселенная. Чего они до сих пор этого не поймут?

Он продолжал конструировать вселенную и не замечал, что постоянно тычется в спину Ядида.

А тот давно уже не вёл счёт и резко сдал,  и когда выскальзывал из небытия, то говорил себе: "не оглядывайся", - пытался вспомнить лицо Филоса, но это не удавалось, сознание плавилось и резко испарялось до поры, пока Борька вновь не упирался в полосатую спину.

- Не так-то она сложна, эта жизнь, как её малюют, - продолжал Норов, - самое противное в ней, что сразу не сообщают о сроках. Хитроумно, конечно, даже божественно, но бесчеловечно. Отсюда и весь мировой кошмар. Мало сделать людей шпунтиками, нет, нужно чтобы они при этом ещё и страдали, ничтожество своё испытывали, чтобы шестерёночки болели и плакали, познавая сами себя. Нет, это извращённое сознание, какое-то мстительное, как у женщин, которые не простили обмана и невнимания. Точно, точно...

Мёртвое жгучее пространство не отвечало Борьке. Казалось всё небо, от горизонта до горизонта, сделалось огненной точкой - надвигалось и надвигалось, всё ближе, всё смертельнее, и вот уже песок поплыл и загорелся под ногами, и не было уже ни боли, ни разума.

"...сознание в сознании. Это матрёшка, - предсмертно слушал Антон, - каждая смерть вызывает подвижку, вносит движение. С каждой смертью матрёшки соприкасаются, становятся единой формой, насыщенной, без пустот. Умирание - язык, весть, это жизнь вселенной, её жатва, её хлеб. Праздник сознания. Когда есть урожай. Когда его нет, значит и нет жизни. Орехи без ядрышек..."

Это было последнее, что к нему пришло. Рюкзак он давно бросил, но прогибался, как будто что-то с трудом нёс. Он заставил себя поднять голову. Метрах в четырёх лежал Ядид, он не двигался и как-то знакомо раскинул руки.

"Вот какая она", - подумал Антон, и белое лицо смерти стало наплывать ему в глаза.

Он уже начал различать контуры её носа, глаз, рта, он уловил её желанный ледяной шёпот, он уже протягивал к ней руки, когда ослепительная вспышка взорвалась в его сознании и он, мучительно вздохнув, осел на бесчувственный песок.

Борька не видел, как упал Антон. Он отстал и плёлся, стараясь ступать след в след. Он упёрся в Антошку и только тогда увидел лежащего Ядида.

"Антон", - хотел позвать он, но вместо слов прохрипел что-то жалостливое, попытался потянуть Антона за руку, но она была совершенно безжизненна.

"Там, в степи глухой, замерзал ямщик..." - усмехнулась борькина память.

Он лежал рядом с Антоном и разрывался между желанием врыться в песок и порывом собраться и ползти в ту сторону, куда упала тюбетейка Ядида. Может быть осталась последняя сотня, может быть за тем гребнем - вода, спасение.

И Борька, сложив Антону руки, пополз.

Ему представлялось, что он преодолевает десятки метров, в то время, как он продвигается на метр или два.

Потом он стал бояться, что не ползёт, а врывается в песок, что он уже в длинной норе и вот сейчас его засыпает и он задохнётся. Тогда он поднимал голову и отплёвываясь от песка, пытался прикинуть расстояние до гребня и снова полз всё более и более забываясь.

Наконец, ему понравилось предположение, что наступила ночь и он ползёт в прохладном воздухе, даже немного летит, чуть задевая руками песок. Потом ему стало страшно и он начал упрямо по слогам выговаривать слова из песни:

"Ну и пусть, тянут на дно боль и грусть, прошлых ошибок груз..."

Потом он сказал себе:

"Должен же я хоть сам себе понравиться перед смертью!" - и начал делать резкие, как ему казалось, движения. На самом деле он барахтался почти на месте.

Сколько ещё прошло времени ему было неведомо. Но вот он почувствовал, как упёрся головой в препятствие. Ему сразу стало ясно, что это не песок. Он ещё пару раз боднул это что-то и только тогда открыл глаза.

Перед ним, вырастая из песка, маячила жёлтая глыба.

Это было до того неожиданно, что у него хватило сил удивиться и отползти немного назад, чтобы рассмотреть преграду.

"Но мой плот, свитый из песен и слов всем моим бедам назло, вовсе не так уж плох..."

Он увидел, что этот жёлтый камень уходит куда-то вверх, вырастая в неприступную стену.

"Откуда взялся этот пик материализма?" - и почему-то надежда пришла к нему вслед за этим вопросом.

Он опять подполз к валуну и встал.

Валун был сверху гладкий, матовый, как поверхность застывшего озера.

Он был удивительный, этот валун, у подножия странной скалы.

Это был и не валун вовсе - так вдруг догадался Борька и стал медленно поднимать голову, он уже понимал, что это такое, и в нём уже разрастался восторг спасения, пока его воспалённый взгляд карабкался всё выше - туда, где царской короной слепило белое Солнце...

Борькины глаза заслезились и он опустил голову.

Он заплакал, прикасаясь губами к матовой поверхности огромного пальца.

Борька плакал, но у него было мало слёз, они и не капали вовсе, они высыхали у него на щеках:

"Сдаюсь, сдаюсь, ты победил".

И прошептав это, он тут же ощутил сентиментальную гордость маленького ребёнка, нашедшего себе взрослого покровителя, того справедливого защитника, который покарает всех обидчиков - накажет эту глупую и жестокую жизнь, поднимет на руки, утолит жажду и унесёт в свой взрослый справедливый мир.

Борькино сердце дёрнулось в счастливом благодарном порыве, но тут же, потеряв равновесие, он свалился к подножию гигантских ног и иссяк.

 

 

Бой быкам

                                           

 

    Когда восторженные биографы начнут копаться в этой судьбе, они будут немало изумлены, узнав, что данная жизнь не богата событиями и что, в сущности, они о ней ничего не знают. По крайней мере о детстве, юности и становлении.

Они опросят оставшихся свидетелей, выслушают россказни тщеславных стариков, запишут легенды, соберут помятые автографы и увидят громадные многолетние пробелы, которые нечем заполнить. И скажут биографы:

"Как толстокожи и глупы люди! Как они невнимательны и самовлюблённы! До чего же они слепы и глухи!"

И ещё много чего они наговорят. И будут совершенно неправы.

Потому что, во-первых, в истории правды всегда от нуля до десяти процентов, а всё остальное в ней ложь, что в переводе на греческий обозначает свободный вымысел.

К примеру, император Аврелий в третьем веке той эры убил своего брата (задушил, допустим) и обесчестил такую-то, а заодно одержал победу над ста тысячами силою в пятьдесят пять тысяч, и при этом взял города такие-то. Всё это записано в исторических книгах и перетекает от одного к другому. И всё это чистейшая чушь.

Если сейчас, в компьютер, в эту бесстрастную совесть, можно ввести любые сведения, то что говорить о третьем веке той эры? В вышеприведённых данных правда одна - да, есть такое имя Аврелий. Третий век - это уже понятие относительное. Императорами, как известно, не рождаются, а уж убийство и изнасилование - тут народ горазд. О тьмах и тысячах всегда позаботятся лизоблюды, о взятых городах тоже. Так что и императора этого будто и не было.

И в чём самая соль - конкретный человек скорее всего никого не травил ядом, не развратничал так уж страшно, а вот приходится теперь его имени полоскаться среди не отмытого белья. Где справедливость?

А она и не нужна. Не человеческая это забота - беспокоиться о том, кто кого обидел и как жил.

 

Даже сегодня - возьмутся описывать выдающуюся, ещё не умершую личность, её же обо всём расспросят, за ней же будут по пятам ходить, фиксировать всё по минутам, всё до мелочей, до пуговичек и царапин - а окажется фальшивкой, особенно лживой, если биографам сама личность с улыбкой руку пожимала.

Теперь, во-вторых,  не стоит осуждать людей, живущих в трёх измерениях. Они никак, пусть даже из кожи вон вылезут, не могут обратить внимание на то, для восприятия чего у них нет ни органов, ни чувств. В своих же предел ах они могут быть поразительно способны и, не заглядывая вам в карман, точно определят ваши доходы и количество ваших случайных знакомств.

И в-третьих, людям не нужна истина, пока они не умрут, так как истина - это нечто сверхкачественное, что не может быть использовано для бытового потребления, как та же музыка, например. К тому же истину не услышишь - она итог, последняя вспышка, соединение тончайших чувств и крошечных поступков.

Истина - это смерть, а с ней биографы общаться не любят. Да и как им, частожителям, понять человека, который вымирает и  которого в течение многих лет не посещает по-хорошему хорошее настроение. И мыслей хороших очень мало. И постоянная боль, постоянная тоска, вечное раздражение, добровольное самоизгнание. Можно потратить целую жизнь, так и не найдя причин подобному явлению.

А вокруг по-прежнему такая плотная фальшь, что вновь приходящим можно советовать и не открывать двери этого музея, а сразу уходить домой - дожидаться пока появятся настоящие произведения искусства.

 

Нет никаких доказательств, что состояние сытого льва, созерцающего близлежащие красоты, отличается от состояния плотно закусившего Дмитрия Степановича, смотрящего телевизионное шоу.

Возможно, вся разница лишь в том, что Дмитрий Степанович в тапочках, а лев нет. Но если быть более въедливым и придраться к жизненной позиции Дмитрия Степановича, то окажется, что он ущербнее льва. И что самое печальное - фальшивее.

Дмитрий Степанович пропитан фальшью. У него фальшивые чувства, фальшивые болезни, фальшивая квартира, фальшивая работа, фальшивая жена, фальшивая кошка, фальшивая кожа. Всё фальшивое. Подлость - и та фальшивая. Потому что прежде чем напакостить, Дмитрий Степанович возьмет себе за образец какую-нибудь уже изобретённую подлость и будет подлить подражательно, по плану, чтобы, не дай бог, не почувствовать себя львом.

И даже когда его хоронили, он вёл себя фальшиво. Ему так хотелось открыть глаза и посмотреть на фальшивое горе сослуживцев и близких, чтобы упиться фальшивым злорадством, но и тут он сфальшивил и притворился по-настоящему мёртвым, почему и был фальшиво закопан на фальшивом кладбище в фальшивом гробу.

А когда к нему в гости постучался первый разведчик - червь, он и тогда не дал волю чувствам и не испытал закономерную брезгливость, а подставил ему для пробы свою прогнившую ягодицу. Правда, червь оказался истинным и прозорливым и сразу распознал фальшивый труп. Так что нет никакой возможности Дмитрию Степановичу расстаться со своей фальшивой формой…

 

Фальшивые судьбы поддаются описанию, а истинные нет. Для них нужен иной язык, иной историк, иной властелин. И потому некоторые страны кружатся как волчки, пока у них не иссякнет запас кружения.

Главная фальшь жителей этих стран в том, что они потеряли свои корни, и уже никогда их не найдут. Им бы начать отсчёт снова, но фальшивая действительность приучила их к фальшивой математике, и поэтому последующие поколения будут считать своих дедушек и бабушек либо головорезами, либо интеллигентными людьми, но ни то, ни другое не будет достоверным.

И если население этих трагических стран возопит о помощи, всё равно им никто не сможет помочь. Не потому, что все такие уж пессимисты. Найдутся горячие головы и откликнуться на призыв.

Застучат молотки, заревут бульдозеры, пойдёт дым из труб, но никому не ведомо, что фальшь имеет одно коварное свойство - в какой-то момент она начинает создавать фальшивые гены, а это то, что не излечимо, это уже явление свершившееся, самодостаточное, как та фальшивая купюра, наконец официально признанная билетом государственного банка, который теперь завсегда рад обеспечить её золотом, драгоценными металлами и прочими не менее подлинными активами обнищавшей страны.

И вот уже на фальшивку работает весь национальный потенциал. Уходят средства, время, судьбы - и в результате получается фальшивая трагедия - с показным раскаянием и театральным вознесением рук.

"Ах, мы ничего не знали, нам не говорили, мы так воспитывались, мы верили, нас обманули, мы теперь будем жить честно!"

Ну а где золото, что обменено на фальшивую жизнь? Оно надёжно припрятано и уже давно имеет роковой запах, от которого у любого потомка появится стойкий фальшивый интерес к жёлтому металлу. А за него, за каких-нибудь пять грамм, всякий не уважающий других историк, заполнит любые пробелы заказанной биографии самыми что ни на есть фальшивыми подробностями и деталями.

Потому и некому описать жизнь человека, пребывающего в извечной тоске.

 

А был он страстен и растрачивал чувства неэкономно. Но о тех страстях некому поведать, так как кипели они в определённых слоях, в заброшенных местах, среди людей, далёких от мемуарных жанров.

Бывало, метал он и бисер перед свиньями, свиньи поражались, смотрели зачарованно и были околдованы его тоской и энергией. Но услышав родной стук ведра о корыто, убегали свиньи, кромсая копытами несъедобный бисер. И не метать было нельзя, потому что вокруг, кроме свиней, долго никого не было...

Принимал он эту жизнь за чистую монету, и много чувств ушло в пивные загоны и сивушные куражи, а всё остальное время было потрачено на чтение книг, любовь и тоску.

И обо всём этом не узнать биографам и не рассказать друзьям, потому что вёл он себя всегда по-разному и друзей не щадил, так что их у него, можно сказать, и не было.

Имел он грандиозные притязания и не менее грандиозные суждения о самом себе. Потому и выискивали друзья в нём какие-нибудь свои не лучшие качества и, конечно, находили их, так как в нём всего было вдоволь.

И потому друзьям было с ним тяжело, на них нападала зевота, и они искали себе иные знакомства, где фальшивые чувства давали им возможность безболезненно жить. Дружеские комплименты и сочувственные дружеские глаза - вот чего не пожелаешь и врагу своему.

"Созданы совершенно чудовищные взаимоотношения, - говорил он зевающим друзьям, - ядовитая система лжи, так что если и захочешь объяснить это с высочайшей трибуны, то тебя с неё с первых же слов стащат за лексикон, за то, что ты говоришь незаконно, и заявят, что ты не компетентен, не профессионал, и потому - сначала научись говорить, как положено, а потом... и необходимость говорить исчезнет".

Друзья любили его послушать, тем более, что общение с ним протекало на некоем наркотическом уровне, после чего им приходилось жить в раздвоенном состоянии. Как наркоманы, они стремились избавиться от наркотика, но не могли.

Они становились учениками по отношению к святым общественным понятиям, но они же соблазнялись этими святостями и шествовали вслед за другими, цинично посмеиваясь над собой. То есть, они оказывались последними людьми, не способными на создание.

Они гримировались под верующих и стояли в храмах, испытывая наркотический кайф от анализов своей греховности. Они не были плохими, и если были опасны, то больше для своих близких, чем для той же государственности.  

Но если учесть, что и больное государство складывается из отдельных индивидуумов, то становится понятным, почему оно переставало испытывать здоровый интерес к судьбам способных личностей. Оно, государство, утрачивало власть над своими поданными, а неподвластные идеи сводили на нет любые бюрократические планы.

Поэтому вполне естественно, что в ответном порыве государство стремится выявить и обезвредить негосударственных людей. Оно отрезает языки, отрубает головы, сжигает заживо, изгоняет в иные края, сажает в тюрьмы, создаёт системы проверки на лояльность или пытается снивелировать талант до уровня здорового потребителя, огосударственнить разными демократическими способами. И оно почти всегда одерживает победы. Потому что проигрыш для него означает смену руководства и мучительные поиски макияжных реформ, которые всегда требуют финансовых затрат и чиновничьих трагедий, так как именно они, чиновники, являются государственной силой, выражающей  орабившуюся волю людей, испытывающих страх перед свободой.

 

Есть такое интересное явление - несвобода от абсолютной свободы.

Что делать юным гражданам, когда они видят перед собой бесконечность возможностей, когда они могут выбрать всё, что захотят, стать кем угодно, развить в себе любые качества, но не решаются сделать самостоятельное умственное усилие, не могут составить из разрозненных частей какое-нибудь своё личное целое?

Конечно, им лучше жить без себя, для их же здоровья полезнее отдаться чужой идее и возводить её вместе с подобными себе в абсолют, в общественное достояние. Им выгоднее натренировать свой слух, чтобы мгновенно улавливать рёв вожаков, по недоразумению называемых вождями.

И тогда уже, коренастые и шустрые, они отомстят тем, кем могли бы стать сами, если бы когда-то занялись поисками себя. Быть может, они бы в себе ничего и не нашли, кроме дедушкиных соблазнов и прабабушкиной наивности, быть может, в них бы тогда развилась ещё более свирепая мстительность, но всё-таки это был бы процесс, в котором и бракованные элементы служат стимулом для достижения качества. И если в одном месте какой-нибудь продукт считается непригодным, то всегда найдутся места, где он будет с аппетитом съеден и долго-долго кому-то памятен.

 

А разве легко тому, кто выбирает свободу? Может ли он быть счастлив, обретая её?

Его желания не имеют границ, они непостоянны и могут ужаснуть любого наследника престола, а обильные чувства часто заводят в такие ситуации и места, из которых можно уже и не выбраться.

У такого человека до ста раз на дню меняется выражение глаз, и столько же раз он проживает десятилетия за других людей.

Он всегда ищет меру, и этот поиск - его единственное кредо.

Он всё примеряет на себя, под свои возможности и чувства, он не доверяет советчикам и изобретает всё заново.

И, может быть, самое отличительное в нём - у него нет зависти ни к Леонардо да Винчи, ни к своим гениальным современникам, потому что он является и тем и другими, не испытывая от этого восторженного самодовольства.

И он смеётся над самой талантливостью, он иронизирует над всем, ибо смех служит ему равновесием в движении к определению меры.

Он - есть сосуд, содержимое которого даёт жизнь далёким мирам.

Всё остальное за кадром, всё дальнейшее о нём воспроизводится по качеству чистоты и ума, по силе воображения и размерам ежегодного дохода.

Вся действительная его биография по ту сторону жизни, за той точкой отсчёта, которая так поспешно была названа государственными людьми смертью.

И сегодня кому-то остаётся добавить, что всё не сказанное, а так же придуманное угодливыми биографами, относится к Артуру Мстиславовичу Тинусову.

 

 

Шок - 2 (начало)

                                     

 

    С высоты Владивосток - небольшой город. И чем выше, тем он меньше, чем дальше от него, тем грустнее - чувство обречённости возрастает.

А место хорошее, камня много.

Микрорайоны китайскими стенами высятся, скоро по их крышам собираются четырёхрядное движение открывать.

Более ничего особо поучительного, эпохального и обнадёживающего не видно.

Экономический расцвет обернётся крахом, а женщины, если и останутся красивыми, то всё равно будут как пробки от "Уссурийского бальзама". Уже сегодня они высоких порывов и грустных чувств страшатся, стихи в подарок с отвращением принимают, а следы от поцелуев считаются проявлением гнусности и хамства. Но элегантно ходить научились - от бедра в пятку, с носочка в бедро. Довольно приятное приморское зрелище.

"Зачем жили?" - спросит одноглазый потомок.

И стыдно станет покойникам, заголосят эмигранты, и захотят все покаяться, но языков-то уже не окажется - ни среди верхней, ни среди нижней челюстей. Язык - лакомая штуковина, на него охотники в первую очередь найдутся.

А пока бывают ещё вечера - мерцает и плывёт куда-то загадочный город и будоражит души юнцов, пребывающих в нём. Тогда они сходят с ума и следят за красивыми женщинами воспалённым голодным взглядом...

 

Не замечал деталей Владивостока полковник Шок. А мог бы посмотреть, насладиться. Всё-таки летает на вертолёте. И уже пятый день проносится как вихрь, туда-сюда его катают.

Вчера ещё нехотя взглянул на Амурский залив, на мелкие парусники, на загогулину грязного Рога, официально называемого Золотым, и отвернулся.

Мутит полковника. Особенно в воздухе. Сунет два пальца, пакетик подставят - легче становится, приземляются и опять - давай! Давай!

Пятый день гуляет Шок. Как с жизнью прощается. Заплывы делает - от берега не увидишь. Два раза ко дну шёл и два раза тут как тут спасатели появлялись, "бог любит троицу", - говорили, и доктор из свиты в чувство приводил.

Свита у полковника табор напоминает. Одни не выдерживают марафона - их сменяют другие, подцепленные на ходу. Кого только не увидишь. Два индуса - и те имеются. Солист из местной филармонии со скалы неудачно нырнул, живот отшиб, кровь горлом пошла. Полковник очень расстроился - хорошо солист пел: "На земле весь род людской!.." По десять раз на день и всегда одинаково громко.

Прибыл в свиту молодой адмирал - души в полковнике не чает. На крейсере в открытое море всех вывез, палили из пушек и торпед по мишеням и необитаемым островам. Показательную дуэль подводных лодок устроили. Погрузились в толщу вод, и полковник настоял на катапультировании. Пришлось всему табору пережить бурный ужас, а у ответственного за здравоохранение края остановилось сердце, но от полковника это скрыли, не желая ещё больше расстраивать.

Кутит легендарный Шок, но как-то странно, по-мальчишески, возьмёт одну игрушку и тут же бросает, завидев другую.

Была охота на тигра. Полковничьи ребята мигом обработали зверя, пригвоздили рогатинами к земле, так что местные звероловы испытали неподдельное восхищение. Отпустил полковник хозяина тайги и даже не посмотрел, как тот, униженный, уходит в уссурийскую чащу.

"Это не человек", - сказал и тотчас распорядился показать, как растёт женьшень.

Поковырялся в земле, пожевал корень и подарил остатки женщине в сиреневом комбинезоне. Она всё подле вертелась и была второй женой проректора института искусств. А потом опять в вертолёты - наперегонки. Взмыли машины и роем железных пчёл понеслись к тихоокеанскому побережью...

 

Только к позднему вечеру умиротворялся полковник. Перебесившийся за день, он летел к Песчаному берегу, где уже жарко горели костры и откуда вечерний город был хоть немного да красив.

Полковнику нравилось здесь: молодые дубки карабкались на сопку, всюду их ажурные листья и сидишь, будто на другом материке, смотришь себе через блюдо залива - а там какая-то неведомая цивилизация. Можно и побеседовать с табором, пойти освежиться в ночной воде. Тогда вообще хорошо!

Молодой адмирал смотрит влюблёнными глазами, и в его зрачках прыгает пламя весёлого костра. Это единственный из мужской публики, у кого не скребут в душе когти зависти. Раньше полковник не обращал внимания на отношения к себе окружающих. Некогда было. А здесь понял - никто не может смириться с его молодостью и званием, тем более видя этот непрерывный, изнуряющий загул.

Почему Шок до сих пор не свалился от перепоя? - недоумевают рослые мужчины, выбывшие из алкогольной карусели. Они просто не видели, как он, будучи уже на грани затмения, запускал два пальца в рот и освобождал переполненный желудок. Потом проглатывал горсть таблеток, и всё начиналось с нуля.

Другое дело его ребята. Казалось, алкоголь питал их, как бензин двигатели. И они всё так же ловко ныряли в воду, выбрасываясь из вертолёта.

- Кстати, где мои? - спросил Шок у главного организатора.

- Как всегда в это время - у царицы Полины. Работают, - игриво добавил организатор и поцокал языком.

- Шалят ребятишки, - вставил пьяный редактор местного телевидения.

- Послали бы и к нам кого-нибудь, - неожиданно сказал Шок.

Все уже смирились с тем, что полковник игнорирует женщин. К примеру, в гостях у Полины он вдруг захотел сыграть в шахматы и проиграв две партии, помчался кататься на яхте. Девицы остались обижены, ими не брезговали сами члены правительства и все сыновья заезжих знаменитостей, а этот сыщик чего-то дурит. И уже кое-кто шептал, что, дескать, какой это Шок, если он не знает всех прелестей жизни и развлекается как безусый подросток.

Табор напрягся и притих. Редкие женщины участвовали во всех рискованных проделках наравне с мужчинами и ничего себе такого не позволяли. Вот они-то напротив - считали, что первый сыщик должен именно так проводить свой досуг - по-боевому, аскетически, с опасным размахом. Они и пили наравне с ним, курили, переругивались, грызли шашлыки и стреляли из пушек, и плавали, как амфибии.

- Полковник, может быть как вчера - ракеты попускаем? - спросила в сиреневом комбинезоне.

 

Вчера весь Песчаный пылал, небо над ним горело тысячами огней, так, что жители города высыпали на набережную, веселились и были благодарны устроителям салюта и всё гадали - за что им такое веселье, какая годовщина, и почему палят третий час подряд? Так и разошлись далеко за полночь - счастливые и гордые тем, что  и у них бывают в будние дни праздничные вечера.

Но сегодня предложение сиреневой было проигнорировано, не будет сегодня у владивостокцев особой радости, потому что  сказав: "наикачественнейших шалуний доставим!", - умчался на глиссере главный организатор. Раньше он никогда бы не позволил себе такой официантской суеты. Был он далеко не последним человеком на Востоке и отвечал за его тишину и порядочность. Поэтому в первый же день загула сообщил по своей "этической" линии о передвижениях и роде занятий Лагоды кому следует. Но тут же пришло указание ни в чём не чинить препятствий, выполнять любые требования группы и быть главным исполнителем приказаний полковника, занятого особым правительственным заданием.

"Не лезь не в своё дело! - сказал ему под конец ледяной голос из трубки. - Скажет - ядерную боеголовку принеси - тащи и помалкивай. Отвечаешь всем телом! Попробуй, сорви хоть одно мероприятие!"

Вот почему так резво умчался организатор на глиссере.

- Слушай, адмирал, - сказал Лагода, - ты теорию относительности знаешь?

- На бытовом уровне, - скромно ответил влюблённый, - идёт поезд, и с точки зрения сидящего в нём...

- Это ты о том, что тот, кто быстро едет, долго живёт?

- Если во что-нибудь не врежется, - улыбнулся адмирал.

- Тогда выпьем, - один из индусов хладнокровно протягивает рюмки. - Спасибо, - говорит Лагода, - а с Москвой разница в семь часов?

- Тута разница со столицей в целое столетие, - начал хмельной редактор. - Почему наши труженики так обделены? Почему у нас до сих пор нет пивных автоматов, я вас спрашиваю?

- Потому что если здесь уже решили повеситься, то там ещё не отчаялись, - и Гавриил лично подлил редактору водочки. - Пей, пресса. Всё равно всего не опишешь. Кстати, где наш писатель?

От соседнего костра отделилась фигура и поспешно выпалила:

- Я здесь, товарищ Шок!

- Вот они - писательские замашки! - сказал редактор.

- Поделись сюжетом, Лебедев, обсудим, может быть, что-нибудь подскажем.

- Да какие у него сюжеты! Траулеры да уловы, механик Петров да боцман Жухрай, на берегу жёны облезлые...

- Остановись, пресса. Ты стала больно вольнодумна. Садись, Лебедев, пей.

Лебедев молча пьёт, но, не допив, выливает остатки на голову редактора. Эта скандальная сцена не имеет развития, так как словно из-под земли появляются два джентльмена, и, взяв ругающегося редактора под руки, один из них вежливо спрашивает Шока:

- С вашего позволения мы искупаемся с вашим другом?

Это была одна из придумок главного организатора - не доводить ситуации до отечественных традиций. И не успел редактор по-настоящему возмутиться, как его унесли в темноту к воде. Вскоре оттуда донеслись всплески и приглушённый, переходящий в ржание хохот.

- Укатали сивку-бурку, - прокомментировал адмирал, не отрывая глаз от раскрасневшегося лица Лагоды.

 

 

Шок - 2 (середина)

 

  Лебедев был новичком в этой компании, его только сегодня в полдень доставили ребята полковника. Тот как-то ненароком сказал: "Хочу писателю сюжет подарить". Вот они и сделали своему шефу приятное, притащили первого попавшегося.

И когда адмирал улыбнулся, Лебедев неожиданно для себя рассмеялся не своим смехом.

Вообще - он попал в удивительную историю, и всё происходящее воспринималось им так, если бы он находился на съёмочной площадке или попал в сказку. Никто ему ничего не объяснял, и он ходил от костра к костру, знакомился, увидел подвыпившего негра поющего что-то, съел пять шашлыков и пропустил пять рюмочек и бокал сухого, отправился по своим делам в лес и наткнулся на оцепление, состоящее из офицеров морской пехоты. Они никого не впускали и никого не выпускали. А Лебедева ждала жена, которой трудно будет объяснить своё внезапное исчезновение.

Но тот же негр на чистом русском внушил ему, что заправляет здесь некий важный человек, полковник Шок, которому подчинены все городские и военные власти, и что сам негр должен лететь в Москву, но ему дали новый билет на послезавтра и тысячу баксов за беспокойство.

- И тебе тоже дадут, - успокоил негр. - Сейчас девчата подъедут. Не дрейфь, Лебедев, ешь побольше, набирайся калорий, впереди целая ночь и за всё уплачено!

Лебедев отметил, что все едят действительно много. Он насчитал десять мангалов и на каждом в среднем по двадцать шашлыков. Тут же при свете керосиновых ламп готовилась свежая закуска, и ото всюду тянулись аппетитные запахи мяса, лука, овощей. Ели и постоянно бегали в лес, возвращались и снова пили и ели.

Как-то незаметно исчезли воинственные женщины.

Говорили обо всём подряд, и крепкое словцо летело от каждого костра, а пение негра и чья-то гитара очень лирически вписывались в эту лесную вечерю.

Лебедев подошёл к воде и сыто и тепло смотрел на огни Владивостока, послушал шуршание волн. Подошёл человек и накинул ему на плечи флотскую куртку. "Пригодится", - сказал и растворился в темноте.

Вернувшись к кострам, он увидел, что и другие облачены - кто в бушлаты, кто в полушубки. И всё это новенькое, пахнущее дармовым изобилием. Тогда он выпил ещё две рюмки и уничтожил ещё два шашлыка. Наконец ему стало совершенно всё равно, что будет думать о нём жена, ему сделалось желанно видеть этих людей, смотреть на угли, слушать ленивые разговоры и лениво говорить самому.

Он уже уважал и ценил молодого человека, какого-то загадочного среди других, пирующего среди весёленьких дубков, рядом с холодным суетливым городом. Он с любовью посматривал на его стриженый затылок, белые руки и белую шею, и думал:

"Вот кто умеет и знает как нужно жить!"

Он реагировал на любые движения у полковничьего костра, вслушивался и уже жаждал, чтобы его туда пригласили. Его раздражал лоснящийся профиль пьяного редактора, и он с ревнивым и солидарным чувством посматривал на влюблённого адмирала.

Редактора он хорошо знал и не понимал, чем мог привлечь эту русскую полковничью душу такой подхалим и бездарь. А когда он наконец был приглашён и вылил своё раздражение на голову редактора, то душа его возликовала как никогда.

 

Каким-то несвойственным для себя языком, под хохот трезвеющего редактора, он сказал:

- Что мои сюжеты в сравнении с вашими фантазиями! Вряд ли я могу отразить хоть какую-то их грань. Я литературный клерк, я знаю своё место.

- Отрадно, - улыбнулся адмирал.

- Ну, зачем же так мрачно, - поморщился Лагода. - Какие фантазии? Я не умею придумывать. У меня только факты. А выдвигать версию будете вы. Можете и пофантазировать. Вам вообще-то известно, чем я занимаюсь?

- Откуда! Об этом в газетах не писали.

- А мне казалось - весь город знает...

- Да я целыми днями провожу за столом. Знаете как у нас, писателей, - жизнь тикает, а мы сидим, отражаем её, родимую!

- А зачем?

- Ну, как же! Куда же без искусства?

- Лебедев - не Шекспир, - пояснил адмирал и тонкими пальцами снял с шампура кусочек мяса.

- Вы считаете себя богами? - с особым любопытством спросил Лагода.

- Как можно! - заспешил Лебедев. - Вы меня не так поняли. Я не это хотел сказать.

- Нет, я вас правильно понял. Вы отражаете жизнь, которую создал неизвестно кто, допустим, господь бог. Значит, вы либо соперничаете с ним, либо подражаете ему.

"Он не смотрит в глаза! Он меня презирает! Почему он не смотрит в глаза!" - беспокоился Лебедев.

- Вы же не создаёте то, чего нет, а берёте уже готовое, копируете известные ситуации, как бы обкрадывая бога. По-моему, на вашем языке это называется плагиатом. И когда вы выдумываете ситуацию, вы всё равно подгоняете её под реальность, как бы правдоподобите, и пишите на заданную тему. А зачем? Разве вы сможете сделать лучше, чем творит Господь?

- Который отбыл в долгосрочную командировку, - усмехнулся адмирал.

- Но мы отражаем лишь частички, кусочек бесконечности, мы не в силах отразить всё. - Лебедев отрезвел и сам себе удивлялся - его никогда не интересовал Бог, а тут вдруг так близко воспринял. - И мы стараемся описывать переживания человека, его душевные порывы, характеры людей, их взаимоотношения, которые не лежат на поверхности...

- Вы готовите отчёт для Бога? - холодно остановил Лагода. - Вы считаете, что он без вас не разберётся и не знает обо всех тонкостях человеческой души? Если вы не боги, так зачем лезете кистью в божественное полотно? Не пойму я что-то.

- Ну, а если Бога нет, то и все эти вопросы отпадают.

Лагода встал и отошёл от костра. Он взял из ящика бутылку вина, тут же появился человек и ловко её распечатал.

- Всё дозволено, хотите сказать? - с ехидцей спросил адмирал и подставил под горлышко свой бокал.

- Ну почему? - мягко возразил Лебедев. - Воспитание чувств, создание нравственных идеалов дадут правильный путь новым поколениям.

- Вы берёте на себя смелость указывать путь? Вы его знаете?

- Да нет! Что вы! Я просто, я...

- Тогда вы пишите ради денег. Ради еды. - Лагода звякнул о бокал Лебедева. - В чём, в сущности, нет ничего зазорного для людей неверующих.

Лебедев вконец запутался, выпил вино и сдался.

- Я ни на что не претендую. А когда мне попадается хорошее произведение, я всегда могу сказать, что это лучше, чем у меня, если это действительно талантливо. Я пишу о море, о моряках, может быть им это как-то помогает. Я не выхожу большими тиражами и не залёживаюсь в книжных магазинах. Я сам плавал, я всё это знаю и если есть Бог, то я не думаю, что приношу ему вред своими скромными повестями. Меня читают, я пишу.

- Вот и белый флаг, - и довольный адмирал подмигнул Лебедеву.

- Проблема в том, что вы не один такой скромный, Лебедев. Вы состоите в стае, а она не делится своей добычей с чужаками...

- С теми, кто пишет про особую любовь, например, - ласково вставил адмирал.

Лебедеву показалось, что он вернулся в детство, где старшие и сильные воспитывают провинившегося. Он не нашёл что возразить, и его выручило оживление произошедшее у костров. К берегу приставали глиссер и судно на воздушной подушке.

- Я вижу, вы несколько огорчились, - сказал Лагода, - но это откровенный разговор, безо всякого умысла.

 Сказал так и с досадой подумал: "Всё-таки стройно у него вышло. Он прав на все сто. И откуда это чувство, будто говорил не я, будто он говорил со мной из темноты леса. Кто же ты такой, рыжий?"

И продолжая не от себя, добавил:

- Создание того, что зримо не существует, но что сможет стать такой же реальностью как мы с вами - сверхзадача. А горшки обжигают не боги, так что вы не унываете, - и на этот раз он быстро взглянул на Лебедева.

- Папы всякие нужны, папы всякие важны, - добавил адмирал.

У Лебедева что-то оборвалось внутри. Взгляд полковника был насмешлив и жесток, так, что писатель увидел себя ничтожным и маленьким. Он понял, что был здесь никем или в лучшем случае клоуном. Ребяческие слёзы навернулись на глаза, он зашмыгал носом и дрожащими руками достал сигарету.

Неизвестно, что бы он сказал, но у костра появился растрёпанный главный организатор.

 

- Прибыли, Гавриил...

- Впредь называть меня Гавриком! - отрезал полковник.

- Прибыли, пан Гаврик! - мигом отреагировал организатор.

- А меня Андрюшей, - сказал адмирал.

- Таких шалуний раздобыли! Вам будет достаточно трёх, сэр Гаврик?

- Ну зачем! - возмутился Лагода. - Всем по одной. Что я - особый?

- Но вам и Андрюше был взят резерв, так что четыре шалуньи лишние.

- Отдай их Лебедеву, пусть сюжетов набирается, - придумал адмирал.

Лебедев поперхнулся дымом и прокашлял:

- Я – как все!

- А что это там тащат?

- Надувные матрасы, сэр Гаврик. Элементарные удобства в походных условиях, и шалуньям очень нравятся. Есть какие-нибудь пожелания?

- Ты давай - выпей и зови наших.

- Только сухого, пожалуйста, а то сердце сдаёт.

- А ты на, вот - таблеточку.

- Благодарю, - организатор запил её вином.

В это время у соседних костров шла дружная работа, мужики спешно надували матрасы, от воды доносился манящий женский говорок.

- Купаются шалуньи, - вздохнул организатор, приглаживал седые волосы, - тогда я резерв негру предложу.

- Не переживай, не залежится товар, - адмирал крякнул и ушёл в лес.

- Пойду и я приглашать дам? - спросил организатор.

Лагода не ответил. Он думал, что ущемлённый Лебедев - это нехорошо. Кто бы он ни был. "Ты пробуй, пробуй по чуть-чуть, по строчке, чтобы с кровью..." - хотел он ему сказать, но начал совсем о другом.

Шок - 2 (окончание)

 

- Был такой писатель - Войнович. Говорил, что его фамилия от слова "воин" происходит. Может и так, только сам он не крупный мужчина... По легенде, это он спас рукопись некоего Гроссмана. По крайней мере, я сам эту историю от Войновича слышал. Передал он ту рукопись за линию фронта. Рисковал, конечно, так что и сам скоро отправился следом и пером своим сатирическим с неприятелем боролся. Годы прошли, та война окончилась и его принимали как победителя. За борьбу да за Гроссмана на руках носили. Пресса обо всех его подвигах рассказывала, он опытом и опасностями делился. О том, как и ему на след выходили и отравить пытались, не говоря уже о всяческих нравственных пытках. Признали за мученика...

К костру подошёл адмирал, налил две рюмки и протянул безразличным индусам. Те выпили и вновь забылись. Мужчины заканчивали надувать матрасы и знакомились с красивыми женщинами.

- Погостил он, интервью дал, - продолжал Лагода, - понастальгировал по прошлому, покритиковал настоящее и уехал. Та война хоть и кончилась, но линию фронта ещё не отменяли. И вновь Войнович взялся за своё боевое перо. По радио "Либерти" рассказывает, как побывал в стане неприятеля и какие у него силы. Заодно и Родину в чемодане вывез и очерками назвал. Оригинально, не правда ли?

- И это всё о нём? - вопросил адмирал и приказал притащившим матрасы: - Положите вон там, у кустиков.

- Нет, почему же всё. Этот ещё и гуманист. Непримирим ко лжи. Острослов. По-видимому, демократичен. Любознателен. Не боится сильных мира сего. Активен и дружественен. Памятлив. Очень много серьёзных качеств.

- Его бы на моё место, - усмехнулся Лебедев.

- А ты выпей, Лебедев, - предложил адмирал и налил добрых полстакана рома.

Лебедев пригубил, а Лагода продолжал:

- И вот он как-то сообщает в одном очерке, что в стане врага у него вся комната была завалена рукописями и что к писателю там всё ещё относятся как к Богу, а он всего лишь, как вот ты, Лебедев, простой хороший человек. А теперь дословный текст: "Кстати сказать, одну и может быть даже важную рукопись я потерял. Пользуясь случаем, сообщаю об этом по радио и надеюсь, что меня услышит молодой человек, привезший мне эту рукопись в Москву с Дальнего Востока и ожидающий ответа где-то в тинюгальской области. Если этот человек меня слышит, то я прошу меня извинить, но рукопись не должна была пропасть совершенно, ибо мне было сказано, что это всё-таки не единственный экземпляр".

- Во жук словес накрутил! - возмутился адмирал. - Присвоил что ли?

- Следствие ещё не закончено, - схитрил Лагода. - Вот, может быть, вы, Лебедев, разовьёте этот сюжет?

- И сделаешь из него лебединую песню, - поддержал адмирал.

- Потерять он не мог, - загорелся писатель, - выбросил наверное.

- Как?! - спаситель Гроссмана, борец за справедливость - и выбросил! - вскричал полковник так, что невозможно было разобрать - играет он или возмущён серьёзно.

- А кто автор, вы знаете?

- А какая разница. Ну, допустим, это вы, Лебедев или Гоголь с "Воскресшими Душами". Причём здесь автор? Мы говорим о загадке Войновича.

Адмирал сказал:

- Может это шифр какой. Вывез контейнер и морзяночкой отстучал в открытый эфир.

- Вот - одна версия уже есть - Войнович агент. Пиши, Лебедев, фантазируй. Дарю сюжет.

- А вы это про Владимира Войновича? Он что, умер? Вы сказали "был такой"?

- Умрёт, Лебедев, умрёт. Он же не бог и не бессмертный. - И Лагода, сложив руки рупором, крикнул: - Ну где вы там, старик Хоттабыч! Кстати, я лично ничего против трудов Войновича не имею, я их и не читал совсем.

 

На свет вышли женщины, и все вопросы Лебедева поднялись в ночное небо вслед за дымом от костра.

- Смелее, шалуньи, - подталкивал красавиц главный организатор. Он встал за спиной у индусов и, указывая на их головы, спросил: - Может быть, это убрать?

- А ты выпусти на  них  резерв, - рассмеялся  адмирал  и  представился:    - Андрюша. А это (на Лебедева) - Перепёлкин - поэт-сатирик. И, конечно же - наш лучший друг Гаврик! Шампанского!

Унесли индусов, принесли шампанского и пока разливали, организатор усадил рядом с полковником красивую девушку и шепнул ему на ухо:

"Специально для вас - шалунья-недотрога".

Адмиралу досталась кудрявая броская девица с вызывающими манерами. Она сразу принялась тереться о его щёку и толкала ему в губы свою сигарету: "Андрюшенька, ты любишь кусаться?" - Адмирал спасался тем, что подливал ей водочки. Он по-прежнему пристально наблюдал за каждым жестом своего кумира.

- Ты, шалунья с таинственным именем! Я искал тебя, знал, что найду! - распевал одуревший организатор. Шампанское добило его. Он был счастлив, что угодил полковнику и заговорщически подмигивал сидящей рядом с ним девушке - дескать, не робей, давай, давай!

А Лебедев и его шалунья напряжённо сидели рядом, они попали в неприятную ситуацию, ибо когда-то учились в одной школе. И каждый гадал - узнал ли один другого. Забытые юношеские чувства нахлынули на обоих, и всяческие мелочи из прошлого выкатывались из памяти тёплыми лирическими волнами.

"Как фантастична жизнь!" - думал он, и всё в нём трепетало. "А ведь я была в него влюблена", - вспомнила она и улыбнулась.

Она училась вместе с ним всего полгода, а потом надолго исчезла, чтобы выйти из темноты к костру и сесть рядом.

"В этом прелестная отрада жизни. Как в сказке", - переживал Лебедев и представлял, как скажет, когда будет смотреть ей в глаза: " я тебя всегда ждал" или "мы ни могли не встретиться"... И эти банальные фразы казались ему сейчас поэтичнейшими словами на свете.

 

- А почему же Хоттабыч пребывает в гордом одиночестве?

Именно этого вопроса опасался организатор. Что он только не сделал, чтобы полковник не заметил этого гордого одиночества - бесполезно.

- Гаврюшенька, избавьте меня от перегрузок! Я так вымотался за день! Мне бы вздремнуть часок, пока вы побеседуете! - взмолился он.

- Ну бог с тобой, - разрешил полковник. - Иди в лес, но только не храпи. На вот - дёрни на дорожку.

И в тот же миг, когда организатор прикоснулся губами к стакану, что-то глухо бахнуло и засвистело.

- Ложись! - крикнул адмирал, накрывая телом свою шалунью.

Организатор свалился рядом с костром и задымился. Лебедев втянул голову в плечи, девицы завизжали.

Рядом с Шоком вырос человек.

- Это матрос лопнул! Ничего страшного! - доложил он.

Сконфуженный адмирал усаживался на место.

- Кто-то перетрудился, - пробурчал он, и его подруга расхохоталась.

Хоттабыч дымился и спал, его потушили и унесли к воде.

А в лесу всё трещало и стонало. Пиршество достигло апогея. Между деревьев мелькали белые силуэты, и то смех, то хохот, то рык доносились отовсюду.

Стая обнажённых людей пробежала к воде, они несли голых индусов, а чёрное тело негра было почти невидимым.

- Виват полковнику! - прокричал он, и глаза у шалуньи адмирала хищно сверкнули:

- Африка! - мечтательно произнесла она.

- Беги, родная, омойся, - предложил адмирал, и она, смачно его поцеловав, умчалась вслед за стаей.

- Пройдёмся и мы, - тихо сказал полковник.

Красивая молчаливая девушка, поправив тесёмки на плечах, ушла за ним. Адмирал жадно смотрел им вслед. Вскоре и он исчез, пожелав оставшимся приятного общения.

И тогда Лебедев обнял свою знакомую незнакомку и, прежде чем прикоснуться к её губам, сказал:

- Я всегда любил только тебя.

А ещё он успел подумать, что всё на этом свете действительно относительно свободной и таинственной любви. И уже по влажному скольжению её губ уловил ответный шёпот:

- Как это странно...

Писателю Лебедеву было сладко и хорошо.

 

 

 

Ненаречённому хотим названье дать

 

 

 

     Первостепенные открытия происходят в образном мышлении и всегда остаются незамеченными.

Не прибежишь в патентное бюро и не скажешь: я знаю формулу конца света и ведаю у кого и почему в мозгах заводятся клопы.

Поэтому первыми миллионерами становятся эстрадные певцы, убийцы, спекулянты, главные телохранители и их дети. Они вырастают, образовываются и обряжаются во фраки, они попыхивают сигарами, играют в гольф и решают сложные деловые задачи. В воскресные дни к ним на лужайки приводят поэтов, и актёров, художников и музыкантов, и начинается демонстрация великих открытий, за которые правнуки воров и убийц платят умноженным состоянием своих предков. Кое-кто, не устояв перед величием и бездонностью искусства, транжирит и разоряется, и возводится в прадеды будущего художника. Напротив, некий бедный музыкант приобретает желанное состояние, и его образные открытия делаются для его правнучки источником безбедного существования. Так золото течёт из рук в руки, так зло переливается в добро и так начинается конец света.

 

Море Содружества ему тоже нравилось.

Здесь удобно размышлять, когда хочется побыть одному.

До французского острова Кергелен рукой подать, а французы, хотя и несколько надменны, зато не столь воинственны, как касатки. Они не станут заглатывать целиком бедных тюленей и всегда поделятся свежими новостями с материка. А после долгого отсутствия бывает очень любопытно узнать о новых международных конфликтах, ограблении века и каким-нибудь очередном маньяке, залившем кислотой картину сумасшедшего Ван Гога.

- Грядут времена, - говаривал Ван Гог, - когда полотна будут храниться за пуленепробиваемыми стёклами. Но это бессмысленно, ибо то, что создаётся, фиксируется материей тут же, в процессе создания! Произведения входят в память материи, а те осколки, что остаются у людей, служат лишь возбудителями мыслей у творческих единиц! - Сказав так, он отрезал себе кусочек уха и послал его проституткам. А те не поняли аллегории и, вскрыв пакетик, принялись истошно визжать.

"Пошли он что-нибудь другое, - подумал Филос, - они бы наперебой принялись хватать и жевать. Уж я-то знаю, как проститутки любят солёненькое".

Ночами Филос смотрел в небо. Здесь всегда много ярких сочных звёзд. И закинув руки за голову можно лежать часами.

Но все сроки прошли, минули условленные ночи - никого не было. Оставался последний день, а там - час перехода до Кергелена - и вслед за французскими новостями мир потянется разноцветными руками к кусочкам бессмертия и счастья.

- Бедный, бедный Ван Гог, ты вошёл в историю рода людей, но был по-человечески несчастен. Ты сделал великое открытие, но люди так и не поняли этого и до сих пор не заплатили тебе всех твоих миллионов. - Он зачерпнул в пригоршню холодной солёной воды, выпил её в честь прострелившего себе грудь и ворчливо пробормотал: - Я познакомлю тебя с Хетайросом и ты докажешь ему, что искусство меня совсем не облагородило.

 

Был полнейший штиль, и мысль о Конце Света плавала в трёх шагах от задумавшегося Филоса. Она выглядела маленькой квадратной льдинкой, по которой от края до края бегала фигурка отчаявшегося человека.

Он был охвачен ужасом. Он был бездомен и одинок. И он никак не мог раздвинуть рамки своего крошечного мирка. Его отчаяние было настолько велико, что мысль о Конце Света подрагивала и готова была зачерпнуть воды.

Там, за островом Кергелен, в маленькой Москве живут деятели культуры - мелкие и крупные, они хотят жить дружно и гостеприимно. Они говорят об этом ежедневно. Но на самом деле Москва закрытый город, и все приезжающие чувствуют себя ущербными чернокожими иностранцами. Гостей угощают испитым чаем и завалявшимся печеньем, а любой актёр, сыгравший с десяток несложных ролей, не будет смотреть гостям в глаза до тех пор, пока они не поцелуют ему руки.

Вот и метался человечек по квадратику Конца Света, но даже Филос не обращал на его мольбу никакого внимания. Он отсчитывал столетия, листал книгу назад, и отгадка жизни, дразня Нобелевской премией, мигала в сознаниях нескольких сот доморощенных философов, а они негодовали на шаловливое свойство памяти - водить по кругу, наплывать и угасать, мучая ускользающим припоминанием.

Из чёрных глубин поднимались пузырьки и тихо лопались на поверхности, а льдинка вертелась, пытаясь привлечь внимание лежащего Филоса.

 

Так они вместе и дрейфовали, пока с юга не приплыл долгожданный живой остров.

Несколько тысяч безмолвных фигур, одетых в строгие фраки, ожидающе смотрели на лежащего Филоса. Они напоминали классический мужской хор, и казалось, вот-вот - и зазвучит торжественная месса, не было только органа, и единственным зрителем был Филос, который сказал:

"Наконец-то", - и переменил позу.

Плавучий остров мгновенно отреагировал на его движение. Фраки переглянулись, и удивлённые круглые глаза не мигая вновь уставились на Филоса.

"Они чудесны", - подумал он и поднял руку, и когда рука резко опустилась, плавучее население организованно, по одному, не спеша и важно, и всё так же безмолвно, кто на животе, а кто на спине стало быстро скатываться в прозрачную бездну. Остров таял на глазах.

Тут же, вслед за вскипевшими пузырями, появилась стая касаток, и где-то там, под водой, продолжалось второе зубастое действие.

Филос заметил отчаянье человечка на льдинке, но ему нельзя было сбиваться со счёта. Он ждал несколько недель, и сегодня всё должно быть без сучка и задоринки.

И когда последнее чёрно-белое круглоглазое чудо исчезло, Филос хотел было достать льдинку и разобраться с концом света, но какая-то прожорливая касатка опередила его, и хищные челюсти поглотили квадратик, сомкнувшись в двух сантиметрах от пальцев Филоса. Он отдёрнул руку и выругал эту безмозглую дуру, не давшую далёкому человеку раздвинуть рамки своей судьбы, но особенно не сожалел. В мире достаточно одиноких и бездомных отчаявшихся, а сегодняшние жертвы оказались вполне солидной данью за образное мышление.

 

Занятый раздумьями Филос не заметил, как сзади на него надвинулась громадина крейсера.

Военная эскадра проделывала секретный манёвр в этих пустынных водах, и с изумлением обнаружила, что она здесь не одна. Какой-то субъект восседал посреди моря и не обращал никакого внимания на предупреждающие звуковые сигналы.

- Он живой, - убедился капитан флагманского крейсера и не переставая смотреть в бинокль крикнул: - Шлюпку на воду!

А Филос продолжал дрейфовать на льдине. Её края истончились и вообще - от неё осталось одно воспоминание. Неделю назад она была огромным белым полем и можно было прогуляться, отмеряя часы и гася томительное ожидание.

Это не так просто - узнать имя каждого прыгающего молчуна, они так похожи друг на друга, что требуется специальная методика сосредоточения. Это всё-таки не французы, которые такие разные, что даже при тотальной мобилизации не представляют из себя однородной массы, почему и проигрывают все решающие сражения. А пингвины не воюют, и поэтому с ними не всё так просто.

Неожиданно справа от себя Филос увидел борт шлюпки. Он поднял голову и посмотрел в глаза весёлым матросам. Сам капитан щёлкал любительским фотоаппаратом.

- А вот это ты зря, - сказал Филос, - и чего вам только дома не сидится.

- Какой вы язык предпочитаете? - крикнул капитан, и его матросы жизнерадостно расхохотались.

- Сейчас бы я предпочёл французский, мелко нарезанный, поджаренный в прозрачном масле и посыпанный чем-нибудь хрустящим.

- Он нас не понимает, капитан, он бормочет что-то.

- Замёрз бедняга! Давай его сюда! Яхтсмен наверное! Осторожнее ребята, а то он искупается в этом морозильнике!

- Постойте! - поднялся Филос. - Когда-то и пингвины летали. Они парили в голубом небе и на его фоне их белые животики были замечательными знаками капитуляции зла. Но разве на свете тридцать три злодея? И пингвинов обидели. Тогда они покинули мир и уединились на этом пустынном континенте. Они дали обет молчания - потому что когда-то были вещими птицами и могли открыть каждому желающему тайны жизни.

- По-моему он говорит на новозеландском наречии, - умно заметил капитан. - А встал-то как! Эй, вы, долго вы собираетесь стоять в позе оскорбленной невинности?

- Кажется у него шок, - сказал молодой врач.

- За всё нужно платить, - ответил Филос. - За образное мышление, за производство паршивых деканов и за уединение тоже. Пингвины заплатили обетом молчания. Порадуйте, капитан, помолчите хотя бы одно столетие.

- Чё он на меня уставился? - пожал плечами капитан. - У него видно от горя не все дома. Втаскивайте его сюда, ребята!

- Но как это сделать, капитан?

Действительно, достать Филоса было не так-то просто. На льдину не встанешь - не выдержит, но и руками не дотянешься - льдина мешает.

- Ну иди сюда, - ласково поманил врач. - Ком! Ком! Шнель! Шнель!

- Отдай фотоаппарат, - показал на капитана Филос.

- Он что-то про меня сказал? - ничего не понял капитан.

- Отдай фотоаппарат, - разом пояснили матросы.

- С какой это стати! Цепляйте его багром, в крайнем случае сам залезет.

Врач взялся за багор, двое матросов потянулись принимать Филоса, но он попятился, льдина качнулась.

- Дикаря какого-то делают, - и Филос показал - отчаливайте, мол.

- Нет, голубчик, ты нам нужен живой, - тыкал врач железным крюком Филосу под ребро.

Филос понимал, что от них просто так уже не отделаешься. Люди привыкли выручать друг друга из беды, особенно это любят делать военные - каждый день кого-нибудь догоняют и вытаскивают на солнечный свет.

- А было так хорошо! - вскричал он  с гримасой отчаяния, точно так же, как выглядел человек на льдинке, пробежал туда и сюда, оттолкнулся от края льдины и стремительно ушёл в воду.

- Ну идиот! - вскричал капитан и у всей команды замерло дыхание.

"А ещё любят кого-нибудь спасать бегемоты. Крокодил тащил антилопу, а бегемот налетел и спугнул зубастого. Антилопа была ещё жива, но к вечеру сдохла от пережитого ужаса", - вспомнил под водой Филос.

Он вынырнул и поплыл в сторону Кергелена.

- Хорошо плывёт, - позавидовал капитан, - так мы его не догоним.

- Через семь минут он переохладится,  - улыбнулся врач.

- А может он здесь живёт? - пошутил капитан. - Он чем-то напоминает пингвина.

Они смотрели за плывущим и чуть-чуть гребли. Вся эскадра вырывала друг у друга бинокли и наблюдала за этим интереснейшим заплывом.

Внезапно из тёмных глубин всплыла огромная касатка. Она стремительно помчалась к Филосу, а по кораблям и в шлюпке пронеслась волна испуганного вздоха, когда её челюсти ухватили несчастного и утянули в глубину. Больше он не всплывал.

Зато опять появилось это чудовище и, сделав круг, стало уходить на север. Вслед ей с одного из кораблей выстрелили из орудия, и вихрь брызг поднялся над Морем Содружества.

 

Капитан, чертыхаясь, взбежал на мостик и приказал двигаться прежним курсом. Через полчаса доложили:

- В машинном отделении пожар!

На флагмане объявили тревогу. Пожар охватил всё машинное отделение и стал распространяться по кораблю. Борьба с огнём продолжалась три часа. На помощь собралась вся эскадра, но было поздно.

Капитан приказал покинуть судно и, сойдя последним, отвёл корабли на безопасное расстояние.

Долго ждать не пришлось. Грязные прокопчённые моряки смотрели, как клубящийся, громыхающий, железный титан быстро уходит под воду. Спустя какое-то время над сомкнувшимися водами стояло только чёрное облачко копоти, но скоро и оно рассеялось, и среди антарктических льдин остался плавать разный военно-морской хлам.

- Дань какая-то! - простонал злой и постаревший капитан. - Этого всего не может быть! - безразмерным жестом он обвёл горизонт.

Офицеры старались на него не смотреть. Они понимали, что это крах карьеры, и слегка сочувствовали.

- Чушь! Чушь какая-то! - ещё раз выкрикнул капитан и отчаянно забегал туда-сюда по рубке.

Когда же он вспомнил, что не эвакуировал фотоаппарат, то ему сначала всё стало как будто ясно-ясно, но тут же створки припоминания захлопнулись и сколько бы он не старался воссоздать эту ясность, кроме мучительной боли в голову больше ничего не возвращалось.

Капитан заперся в каюте и всё оставшееся плавание её не покидал, а на экстренные запросы командующего посылал дружеский привет от безголосых императорских пингвинов.

 

 

 

Шок - 3

 

(слушать)

 

Тихо стало на Песчаном. Сладко спали офицеры оцепления. Потрескивали догорающие костры, налетел тёплый ветер и поднял искры в посветлевшее небо, осколок Луны забрался на сопку, и его надменное отражение убегало по поверхности залива к сонному городу. 
"Космический фаллос", - подумал Лагода и услышал тихий всплеск воды, кто-то плавал и фыркал, как огромный загадочный сивуч.
Она погладила его по щеке и сказала: 
- Ты не брился.
- Я не брился, - ответил он.
Это были его первые слова. Они вновь надолго замолчали. Её голова лежала у него на коленях, но он не видел её глаз, он перебирал её волосы, прядь за прядью, как будто считал.
- Языческая ночь! Пойдём купаться!
- Подожди, я так и не спросил, как тебя зовут. Надя?
- Меня зовут Ядида, - сказала она и легко встала.
- Странное имя и мне нравится.
- А тебя зовут Гавриил, - она засмеялась, - Гавриил Лагода или полковник Шок, шокирующий Владивосток! - Она пошла к воде и растаяла. 
За спиной у полковника спросили: 
- Матрасик нэ трэба?
- Перестань, адмирал. Я думаю.
- Ты всё знаешь, Гавриил, - заискивал голос.
- Я всё знаю, Андрейка. Пришли папоротник и сыра.
- С бургундским?
- С берёзовым соком. И перестань подглядывать, адмирал.
- Мне грустно, Гаврик, - жаловался голос. - Я скучаю.
- Иди, - отмахнулся полковник и ушёл к морю.

Он поцеловал её. Они стояли по пояс в свете Луны и знали, что это красиво.
- Ядида, - прошептал он. - Тебя ко мне подослали?
- Ты начитался детективов, Гаврош. И ты никому не веришь.
- Но я знаю людей. Я слышу в твоём голосе, что ты - это не ты.
- Да, у меня длинные волосы и я принимаю ими радиостанции вселенной. У тебя - короткие, и потому ты так самоуверен.
- Тогда ответь мне, как твоё космическое тело подстраивается под разных мужчин. Этот вопрос занимал меня с детства.
- Бедный мальчик, тебе некому было объяснить, - она поцеловала его в лоб, побрызгала водой ему в лицо. - Взрослые скрывают свой мир от детей, как Бог скрывает свой от людей. Но, что в нём, в этом взрослом мире? Разочарования? Усталость?
- Да, усталость! - быстро ответил он.
- Это от пищи, - улыбнулась она, - нужно кушать овощи - чистые, с капельками родниковой воды. Ты дрожишь, давай поплывём.
- Ты не ответила.
- Ты просто не понял. Когда оскорбляют - не важно какими словами - площадными или салонными. Дело не в словах, а в говорящем.
- Ты мазохистка?
- А когда ласкают - не важно - бурно или шутя. Главное - в чувстве. Но это ко мне не относится. Ты же у меня первый.
- Что?! - расхохотался он. - Ты действительно шалунья!..

Но она его не слушала. Она поплыла, и он погнался за ней и уже догонял, когда она вдруг нырнула. Он нырнул тоже, успел коснуться её ноги, но она выскользнула и ушла куда-то в пугающую бездну.
Он вылетел на поверхность и кружил, кружил, пока не стал задыхаться. 
Он лёг на спину и попытался обдумать спокойно, но всё время почти физически натыкался на фразу: "Там к писателям всё ещё относятся как к богам". 
Так продолжалось, пока он действительно не коснулся чего-то скользкого. Это была медуза, она задела мочку уха, он вздрогнул, потому что ясно услышал: 
"если ты не считаешь себя ни пророком, ни богом, если не находишь в себе хотя бы несколько капель божественного, то ты мёртв и твой папа - Сатана".
От неожиданности и напряжения у него свело ногу, и тогда он по-настоящему испугался. 
Он увидел тёмное пространство до самого дна, и мёртвый холод властными руками потянул его к себе. Гавриил крикнул. Или это ему показалось… 
Его ни на секунду не оставляла мысль, что Ядида не могла утонуть, потому что смерти нет, и он, как и все, играет роль начертанного кем-то образа, и если он пойдёт ко дну, то всё равно не утонет… Но дальше он натыкался на равнодушное молчание, и мысль кружила в нём, пока он барахтался среди нашествия хладнокровных гадких медуз. 
Он тонул в третий раз - и эта насмешливая мысль о театральном эффекте стала для него наркотической. Одновременно ему казалось, что ещё одно усилие сознания, ещё одна секунда страха - и станет ясно, кто над ним смеётся или плачет. Но ясность не приходила, и, может быть, на этот раз он наконец утонул бы, если бы не короткое слово "погост". 
Слово пришло как освобождение, как снисходительная милость, и Лагода стал прежним Лагодой. Судорога отпустила, и он быстро поплыл к берегу.

- Я хочу её! Я хочу её! - услышал он чьё-то задыхающееся требование. 
Он ещё постоял в воде, послушал, как кого-то уговаривают не делать глупостей, он ещё позволил себе несколько минут не думать о деле, которое, наконец, получило логическое завершение. 
Лагода прощался с Песчаным берегом, зная, что никогда сюда не вернётся. Он не любил мест, напоминающих о детстве и о постаревших женщинах. И он не удивился, увидев у костра Ядиду, он подошёл и молча смотрел.
- Тут был адмирал, - спокойно сказала она, - он хотел тебя увидеть, - и насмешливо улыбнулась.
- Я тебя найду. Завтра. Ты где живёшь?
- Поешь, адмирал принёс тебе папоротник. - Она налила в стакан сока. Он сел рядом, взял стакан и сказал:
- Совсем светло. Я тебя найду.
- Конечно, детектив.
- Нет, я художник, - удивлялся он сам себе.
- Ищи. Ты Гаврош, а я грош. Не пей сок, я тебе яду подсыпала.
Он выпил.
- Синьор Гаврик, - раздалось из-за куста, - оркестр прибыл.
- Какой оркестр?
- Вы заказывали духовой оркестр, - виновато ответил организатор.
- Духовой? Это тебе приснилось. Ну ладно, пусть играют.
- Что-нибудь маршевое?
- Что ты хочешь? - спросил Гавриил Ядиду.
- Песчаный вальс.
- Будет сделано.
- Подожди, Хоттабыч. Как там Лебедев?
- Пьян, сыт, спит.
- Пусть играют негромко. Иди. Постой! Сделай связь с городом!
- Значит, конец язычеству? - спросила Ядида.
- Ну почему же, если ты захочешь, мы можем...
- По-моему, ты уже сжёг своих идолов, - поднялась она.
- Подожди. Ты там в воде мне сказала, что я у тебя... - он замялся. 
Жалобно заиграл оркестр.
- И ты поверил? - она погладила его по голове. - А это не Песчаный вальс. Песчаный вальс ещё не придуман.
- Ты понимаешь, - поймал он её руку, - мне срочно нужно проверить одну вещь. Может быть, ты сегодня не уйдёшь, я хочу с тобой поговорить.
- Меня ждут, - её рука выскользнула.
- Тогда иди, - отвернулся полковник и стал одеваться. 
Он не поворачивался, потому что чувствовал, что она не уйдёт, не захочет уйти, не объяснив чего-то о себе. Но когда он повернулся, на её месте стоял организатор с телефонной трубкой.
- А где Ядида?
- Это какая?
Было уже утро, и воспалённые глаза организатора таращились оскоплённым непониманием.
- Которая была со мной!
- Так её же Надей зовут.
- Надей? Ну и где она?
- Пошла на причал в деревню.
- Где живёт?
- Она нездешняя.
- Адрес. Где остановилась?
- Я не учёл, полковник!
- Ну ладно, пошли двух моих ребят, пусть сопровождают и привезут адрес. Они знают, что делать. Иди.

Полковник взял трубку, он интересовался убитым. 
Необходимую информацию ему сообщили через полчаса. 
Он сидел у костра и думал. Ему не мешали ни оркестр, ни неожиданно холодный ветер, изменивший вдруг Песчаный берег. Всё вокруг стало пустынным и неприветливым. Низкие облака стремительно неслись над заливом, а отчуждённые волны били в прибрежные камни и рассыпались гроздьями брызг. 
Табор зевал и потягивался. Организатор будил не выспавшихся любовников и приглашал их на урчащий теплоход. Беззвучные люди собирали матрасы, выпускали из них воздух, летели листья, и дым от потухающих костров мотался в сыром лесу. 
Бледный виноватый адмирал кутался в полушубок и смотрел на неподвижную спину Лагоды. 
У Лебедева болели внутренности и он прятал помятое лицо от своей шалуньи. Она тоже отворачивалась, обжигая губы о горячий кофе. 
Негр включил приёмник, и из динамика пришло сообщение о смерти знаменитого боксёра. Один из индусов не выдержал и заглушил приёмник ударом ноги. Всех слегка тошнило…

Последним на теплоход взошёл адмирал. Он был в своём парадном мундире и очень эффектен в это ветреное хмурое утро. Женщины вставали, когда он проходил рядом. 
Лебедев понимал, что всё кончено, и все с тоской и унынием смотрели на белую дымку от потушенных костров. 
Выстроившиеся на берегу офицеры отдавали честь пассажирам теплохода, и когда он прощально загудел, совсем молоденькая девушка заплакала. Негр взял её руку в свою, и она заплакала ещё громче. 
И никто не знал, была ли прошедшая ночь реальностью или, может быть, сказкой, и все с рабской надеждой поглядывали на капитанский мостик, где впереди адмирала в белом полушубке стоял полковник. Конечно же, его мысли были далеко от Песчаного берега и от печалей Владивостокского табора. И даже когда оркестр зашёлся в прощальном плаче "Славянки", у полковника не изменились глаза. В этот момент он сам был в положении человека сразу пребывающего в трёх местах: Москве, Тинюгале и Владивостоке. 
Долго ещё портовому городу придётся вспоминать о знаменитом, чуток загулявшем полковнике, так что его таинственная личность обрастёт в устах романтических людей новыми легендами и мифами. А пока он решил подарить обществу пару ласковых фраз. Предупредительный организатор подал ему мегафон, и участники загула услышали:
- Я благодарю всех за мужество и отвагу!
- Виват полковнику! - крикнул обрусевший негр. Женщины подхватили: - Ура! Салют! Виват!..
Лебедев задумал начать новую жизнь, быть всегда добрым, всё это описать и разгадать природу Войновича.
- Всем будут даны памятные подарки! - объявил организатор. - Желающие могут совершить последнюю увлекательную прогулку по городу!
- Лучше бы эта ночь не кончалась, - вздохнул адмирал.
- Не заводись, ты же умный, - ответил Лагода.
Адмирал скомандовал: "Пли!", - и матросы выпалили в небо из боевых карабинов.
Так они и приплыли к городу - паля, танцуя и плача.

На причале их встречала вся городская милиция. 
Полковник Шок сел в скромный милицейский газик, все остальные попрятались в легковушки. Процессия, включив вертушки и сирены, покатилась по полусонному городу.
Лагода улыбнулся. Потому что наконец искупался в первом из четырёх океанов, потому что выдержал этот пятидневный марафон. Он повзрослел не старея и испытал удивительное чувство прикосновения к великой нетронутой тайне. 
Лагода стал другим. Он это знал точно. 
Годы постоянной погони за подлостью и ничтожеством вывели его сегодня на простое, но важное открытие: он не один. И поэтому он улыбался. 
Он вспоминал, как давным-давно они с матерью стирали бельё. У них была такая круглая грохочущая стиральная машина - девяносто сантиметров в высоту. Сверху они установили выжималку, и он крутил ручку. Бельё пузырилось, шипело, путалось, а мать тянула его и смеялась, и он смеялся, и всё это было страшно давно. Ему было одиннадцать лет и он тогда чувствовал, как расширяется тело, увеличиваются руки, вытягиваются ноги, как в клетках бурлит энергия. Он знал это чувство, а потом забыл. 
И был один, шёл по следу, и всё было понятно и просто. Закон, производство, распределение, потребление и нарушение закона. И скоро для него не составляло проблемы увидеть природу человека по характеру преступления, по почерку, двум-трём фразам и прочим мелочам. Он как бы настраивался на ту же волну, дышал тем же воздухом - и тогда видел след - всегда ущербного и мелкого сознания.
Был шарик - нет его, и на пустое место быстро выкатывается другой - так большинство представляет себе жизнь - безо всяких красок и оттенков. Крохотный отрезок в шестьдесят-семьдесят лет называется судьбой. И одна судьба наползает на другую. Из-за десяти-двадцати сытых лет одни начинают грызть других. Праведники и подонки заброшены в одну кучу - и всё это называется жизнью. И так продолжается тысячи лет... И всё это неспроста...
Полковник опять улыбнулся. В город пришёл дождь. И он знал, что он придёт. Такой стремительный крупный дождь. Он бил по тенту и капоту машины, зашарили "дворники" - маленькое приспособление цивилизации.
Адмирал вздыхал за спиной и думал, что за воем сирен его не слышно. Организатор хотел и не решался спросить, куда, мол, едем, а в чёрной "Волге" Лебедев положил руку на колено своей одноклассницы и решил: "Она будет моей любовницей".

.............. продолжение 

Шок - 3 (окончание)

 

 

    Улицы пестрели и то взлетали, то проваливались, пока не сошлись в широкую унылую автостраду. Город остался позади, а справа потянулся редкий лес. Газик свернул на грунтовую дорогу и исчез за деревьями. За ним вся колонна пошла на приступ сопки. Какие-нибудь сто пятьдесят метров они преодолели с трудом и стали останавливаться одна к одной на высоте триста шестьдесят пять метров над уровнем моря. Дождь приостановился, и редкие капли угасали в лужах.

Первым выскочил организатор, но не успел открыть полковнику дверцу. Шок это сделал сам.

Было холодно и сыро. Женщины ёжились и неохотно покидали машины. Им приходилось ступать в грязь. Но это бы куда ни шло. Они опасливо смотрели вниз за дорогу, где густым хаотичным частоколом раскинулось пустынное кладбище.

- Сюда, на дорогу, вертолёт, - сказал Шок и стал спускаться.

Двое людей побежали впереди него.

- Смелее! - крикнул он, остановившись у одной из могил, и шепнул организатору: - Индусов отправь домой, негра и всех голубоглазых тоже.

Петляя между могил, вереница людей пробралась к большой поляне.

Здесь над каждым холмиком стоял деревянный кол с металлической табличкой - одна дата и один номер. Некоторые холмики размыло время и они казались кочками - безо всяких примет.

У одной из могил, ещё явно обозначенной, под номером  БТ 53-16-18, полковника встречали люди в длинных плащах с капюшонами. Каждый держал по лопате, и тут же, был натянут тент, под которым стояли стол и стул. Полковник скомандовал: "Приступайте". Люди в плащах подошли к могиле, один из них выдернул кол с табличкой и положил на стол перед полковником.

Вдруг откуда-то сбоку появился человек в заляпанных грязью сапогах.

- Я прокурор города, - взволнованно произнёс он, - и будучи осведомлён о ваших противоправных действиях и авантюрах, а вот теперь ещё узнав, что вы собираетесь так просто вскрывать...

- Объясните ему, - попросил Шок организатора.

- У полковника особые полномочия! - грозно сказал тот.

- Есть закон, есть порядок, есть элементарная нравственность в конце концов! - вознегодовал прокурор. - Как можно приводить сюда посторонних женщин!

- Это понятые, - пояснил полковник.

- Вы издеваетесь! Я не буду, я не могу молчать!

- Убрать, - сказал полковник. - Пусть смотрит издали. Копайте.

Прокурора убрали.

Женщины смотрели с ужасом. Мужчины нервно курили и натянуто улыбались. Дождь принялся моросить, и это была самая гнусная достопримечательность Владивостока.

Все боялись. Но не могилы и не покойников. Все боялись смотреть на лицо Шока. Оно было белым, и глаза казались жестокими и злыми.

Когда стали поднимать гроб, одна из лопат упала в яму и лязгнула о камень, подруга адмирала потеряла сознание.

- Я же попросил - отправить голубоглазых, - громко сказал Лагода.

- Так у неё глаза чёрт знает какие! Она же вся крашеная! – истерично оправдывался организатор.

Гроб подтянули к столу.

- Пригласите прокурора, - попросил полковник.

- Тут у нас бригада экспертов, - сказал кто-то.

- Пусть подойдут.

- Слабонервных просят удалиться, - неудачно пошутил Лебедев.

- Лебедев не Рембо, - бесстрастно произнёс адмирал.

Он был здесь самым равнодушным к загробной тайне. Ему было не важно, чем полковник оперирует и кого. Ему сладко видеть - как он это делает. Он ловил каждый жест, каждое движение. Он пил лицо полковника. И перед тем, как открылась крышка гроба, адмирал сказал: - Свершилось!

 

Ближние разом заглянули внутрь, да так, что закрыли гроб от Шока. Он и не встал и не смотрел. Он ждал.

- Здесь никого нету, - дрожащим голосом вымолвил организатор, - здесь только чемодан.

- Фокусы! - гаркнул лейтенант милиции.

Чемодан положил на стол.

- Открывайте, - показал Шок на прокурора.

- Вы не имеете права! Вы делаете из меня посмешище!

- Нет, это вы хотели из меня сделать посмешище.

- Снимайте, ну что же вы! - толкнул организатор фотографа. Тот закрыл рот и принялся щёлкать.

- Смелее, прокурор!

И прокурор нажал на оба замка одновременно.

Дальнейшее стало всем известно. В чемодане как попало лежали драгоценности и ценности, являющиеся национальной гордостью.

- Не трогать! - ударил прокурор по чьей-то протянутой руке.

- Ну почему же, - разрешил Лагода, - это принадлежит всем. Пусть восхищаются.

- А отпечатки пальцев! - возмутились эксперты.

- Это похищено не руками, - улыбнулся Лагода.

Всё пятидневное безумие свалилось на его плечи, он почувствовал, что дрожит.

А дождь усилился. Но воспрянувшие люди этого не замечали, они говорили наперебой, они подбегали к столу и тянули полковнику ручки и бумагу для автографов. Они поздравляли и обнимали друг друга, они думали, что им стало ясно, почему Шок так хитро кутил все эти дни.

В небе затарахтело, и из завесы дождя вынырнул вертолёт, он покружил над кладбищем и сел на дороге. Лагоду подхватили под руки и понесли к вертолёту.

- На аэродром, - с усилием сказал Шок.

Он ещё успел заметить, как на нижней ветке одинокой берёзы, что росла у вскрытой могилы, покачивается короткая верёвочная петля.

- Сюрреализм какой-то, - пробормотал он, и это было последнее, что слышал из его уст плачущий адмирал.

Полковника заносили в вертолёт, а он уже спал и ничего не видел, ему снилась исчезнувшая Ядида, и он вновь чувствовал её особые прикосновения и снова тонул в её горячем заколдованном теле.

Вертолёт поднялся над лесом и резко накренившись исчез за вершиной горы.

 

Возбуждённый народ садился в машины. Люди в плащах забрасывали в кузов лопаты, грузили стол и стулья. Гроб остался стоять открытым, а уничтоженный прокурор ушёл пешком.

Лебедев задержался у могилы. Он абсолютно ничего не понимал. Он ощущал себя крошечным клопиком возле крошечной ямки.

Ему стали противны все свои потуги и мозговые усилия. Ему стала противна и своя сентиментальность и желание быть добрым, и планы всё это описать, и он ясно понял, что ни о какой новой жизни не может быть и речи, и что о природу Войновича он просто зубы сломает. Он брезгливо плюнул в эту бутафорскую яму и тоже заметил петлю на берёзе.

А невдалеке, там, где начинались хозяйственные оградки, ему почудилось или это на самом деле было - сквозь сетку железных прутьев на него смотрело лицо усмехающегося человека, и в первый миг писателю не показались странными - ни неестественно низкое расположение головы, как будто человек присел на корточки и повалился набок, ни усмешка, какая-то умышленно вызывающая, ни желтоватые волосы, ни вообще - факт его присутствия на дождливом кладбище. Лебедев внезапно понял, что хорошо знает этого человека и именно эту его усмешку.

Он уже хотел было кивнуть и сказать: "здравствуйте", - но мелко-мелко заморгал, а когда вновь открыл глаза - то кроме длинных нитей дождя ничего не увидел.

Сверху его окликнули, и он поспешил к машине. Хотел, было, исповедаться друзьям-милиционерам, дескать, видел кого-то среди могил, мол, мало ли что, раз такое важное дело. Но вовремя спохватился, подумав:

"А ну их к чёрту! Ещё засмеют!"

 

 

Капельница

 

 

 

Во всём мире театры начинаются с афиши или, на худой конец, с билетной кассы.

Но есть ещё страны, где театры начинаются с вешалки. И это не парадокс, а тёмное наследие.

В этих странах очень часто вешали людей, вот и сформировался особый подход к искусствам.

И так как с некоторых пор в этих странах виселицы отменены, в сознаниях многих деятелей культуры образы повешенных трансформировались в зимнюю одежду, висящую на пронумерованных крючках. И поэтому летом, когда гардеробы пустеют, театральная жизнь увядает и население театральных городов ходит и плюёт куда попало.

 

Чмо поморщил лоб и, высунув язык, принялся обводить овальные линии. Он скрипел и прислушивался. Это у него профессиональное - слушать каждый шорох и крях. Стоит зажурчать, прошелестеть, шаркнуть, мыкнуть - и Чмо сквозь стены видит и знает, чем занят пришелец.

 

Некоторые страны считают, что их может спасти красота. При условии, если её будет хватать каждому - добавляют бойцы психиатрических заведений.

И если красотой называются произведения искусства, то их почему-то обязательно ненавидят политики, уничтожают обыватели и заливают кислотой маньяки. В этих странах именно красивых женщин убивают садистски и оставшиеся вынуждены ходить в уродливых одеждах. Но все там полагают, что через год-другой посредством воспитательных программ красота изменит народ, и он спасётся и не будет уничтожать красоту, в том числе и природу.

А есть там и такие скептики, что считают будто всё для их потребления, и пока двести тысяч человек сажают деревья, одна сомнительная личность подносит спичку, поджигает таёжные массивы и прячется в городской сутолоке, прикинувшись обожателем ремёсел и искусств Малой Азии. Так что кто теперь наберётся такой лихости - говорить за весь искорёженный мир?

 

Слюна потекла у Чмо по подбородку, но он не чувствовал её скольжения.

Он выводил чёрный треугольник - один из его любимых и торжественных сюжетов. Иногда он мог наштамповать таких треугольников до десяти за час, и тогда эти особые места невозможно было ни стереть, ни закрасить.

Чмо любил работать по нетронутой поверхности. Она вызывала у него вдохновение. И поэтому он всегда присутствовал при открытии зданий.

Он стоял позади толпы в своей чмонской одежде и предвкушая хлопал в ладоши.

Он проникал всюду. И если его гнали - расстраивался, как ребёнок, и назавтра приходил вновь, зная, что время работает на него.

 

Ещё не успев досыта наговориться, некоторые вспоминают, что братом краткости является талант, и тогда стыдливо умолкают и расходятся по домам. Но там им приходит в голову, что нельзя жить ни дня без строчки. И они садятся и пишут и пишут. И выписав все свои внутренности, назавтра они опять заставляют себя брать ненавистную ручку.

И тогда у них рождаются нелюбимые дети, как у тех женщин, над которыми снасильничал захватчик. Но когда эти дети вырастают до взрослых размеров, то их родители стараются забыть свою нелюбовь и по-человечески надеются прожить свою старость среди устроенных и доходных книг.

Ведь судьба человеческая на один миг состоит из действительной жизни, всё остальное время - это перетаскивание ночных горшков, создание лирических настроений и ложные жалобы на головную боль.

 

Карманы у Чмо всегда набиты странными предметами. Постороннему человеку они покажутся хламом. Но всё это Чмо нужно для работы, для утоления страсти, для соперничества с конкурентами.

 Ещё будучи в армии он сделал открытие, что всякая железка, маленький уголёк, любое стёклышко могут стать прекрасным инструментом, резцом ваятеля.

И когда он остаётся в глухом, узком пространстве, один на один с нетронутой поверхностью, он запускает в карман грязную руку и выуживает оттуда какой-нибудь инструмент. В его голове уже возник один из вариантов, и посматривая на жалкие воплощения конкурентов Чмо улыбается, привычно посасывает язык и начинает скрести, резать и чертить. Он редко использует слова, а если всё-таки подписывает, то по-особенному кратко и смачно.

 

Там, где каждый начинает по Капле выдавливать из себя раба, образуются сначала грязные лужи, потом непроходимые болота и, наконец, безжизненные моря.

Эти моря стремятся соединиться с океанами, чтобы смешавшись со свободными струями, набраться жизненной энергии, испариться и выпасть на далёких полях, а через колодцы да растения вернуться в новый рабский дом.

В некоторых странах эту проблему научились решать иначе. Там ничего из себя не выдавливают. Там рабы остаются людьми, а люди становятся творцами. Учёные изобрели вещество, преобразующее рабскую жидкость в предприимчивое любопытство и здоровый аппетит, а прежде чем употреблять воду и продукты в пищу они проверяют на предмет рабских капель, которые, в свою очередь, собираются в специальные ёмкости и скармливают цирковым животным и домашним собакам, дабы они были более покладистыми и преданными.

И когда в качестве обмена научным опытом учёные тех стран предлагают своим соседям использовать этот, теперь уже простой и доступный метод, их коллеги отказываются, говоря, что им не нужны вездесущее любопытство и излишний аппетит. А дрессировать животных они будут по старинке, используя  простой и эффективный метод: одни долго не кормят и больно бьют, другие приходят, дают пайку и гладят. И, мол, кому надо, пусть себе занимается выдавливанием, кто ему мешает?

 

Как всегда, когда Чмо наконец заканчивал работу, он вздыхал, брал шило и тыкал в каждый чёрный треугольник. Так по очереди он проделывал это со всеми имеющимися в наличии позами.

 Это был традиционный заключительный акт его работы. Он делал уколы не спеша, с особым выражением глаз и с всёвозрастающей дрожью.

Он левша и поэтому колол правой, а левая у него была занята.

Иногда он не выдерживал и постанывал, но мигом замирал и напрягал слух. Ему нельзя чтобы заметили. Он дико боялся боли, когда его били, он забывал все слова и походил на кусок живого мяса.

А так - он чувствовал нежность и сладость. Она растекалась по его жилам, и только в этот момент он мог бы, если б умел, передать восторг от обладания своей фантазией.

Он напрягался и пыжился, ему было неудобно, но он привык. Он выбрал в жизни самое для него приемлемое, он занял пустующую нишу и был счастлив. Энергия искусства, вкус жизни и исполнение желаний соединились в его безобидной сущности.

Чмо затрясся, судорога пробежала по телу, он тихо застонал, и белая мутная Капля упала на грязный кафель.

 

 

Бред никотина

 

 

Есть одиночество поневоле. Это когда кто-то рождён для весёлой компании, где каждый ясен и чист, но рождён в единственном числе и мается без себе подобных. 
Таков Иннокентий. 
Можно только изумляться, почему он до сих пор не пошёл в сарай и не повесился на восхищение замордованным свиньям.
- Поневоле будешь благодарить судьбу, - сказал бы выложенный и рассудительный кабан, - что ты рождён свиньёй.
- А в чём дело? - удивился бы активный поросёнок.
- Потому что мы знаем, кто наш бог и почему он нас убивает. А им и это неведомо, вот они и мечутся, и берут такой жуткий грех на душу.
И уйдя в состояние задумчивости, кабан бы попробовал на зуб ботинок висящего покойника. А зубы у кабана желтые и покрепче людских будут. Свиньи вообще народ практичный - они очень быстро усваивают повадки своих корифеев, и даже когда хозяева входят к ним с ружьём и кинжалом, они не впадают в пессимизм, а начинают лихо визжать, сообщая всему миру о радости принесения себя в жертву.

Не то с людьми. Будучи более мягкотелыми и впечатлительными, они часто пасуют перед жлобами. Они живут в самой пессимистической стране и от того пропитаны страхом. Насквозь пропитаны.
"Сожалеть о ниспосланной судьбе уже не стоит. - Объясняет себе Иннокентий. - Множество людей не дожило до моих тридцати четырёх. Хотелось бы, конечно, побыть в возрасте Сократа или Леонардо, но это уже роскошь. Что за досада, если я и так жил волком".
И он вспоминает пожилых женщин особого склада. Обычно это матери обширных семейств, прокуренные тётки, шустрые бабки. Кажется, что они вечны, и если не образованны, то всё равно всё знают исходя из своей материнской природы. Они всегда скажут кто прав, кто виноват и имеют точные рецепты на любые ситуации не зависимо от степени вашего интеллекта. С некоторых пор их остаётся всё меньше. Они не умирают, просто их крадут премьер-министры недоразвитых стран и делают своими главными советниками. Потому как очень много ещё отстающих государств.
И жлобов хватает. 
Они обычно занимаются парашютным спортом, записями горячительной музыки, перепродажей краденого и утаённого, автомобильной ездой, модными видами борьбы и, самое отличительное, они по-особому ходят - по-жлобски, и вообще, у них все манеры жлобские, и от всего их облика исходит желание кого-нибудь удавить, если этот кто-нибудь ещё не удавился сам, загнанный в угол катастрофической жлобской эпидемией. 
В последнее время Иннокентий стал замечать, как в людей, называющим себя крупными представителями тонкого слоя интеллигенции, проникают характерные вирусы и заражают головной мозг хамством и беспочвенной самоуверенностью - этими явными симптомами бытового жлобства. И тогда уже люди продают себя целиком за бесплатную монастырскую похлёбку. Вчера ещё они кричали, что не могут поступиться принципами, что у них свободное мировоззрение, что они никому ничего не должны и не перед кем не унизятся, а сегодня низко кланяются очередному батюшке, потому как почуяли в его лице будущую силу.
- Ах, а ну вас к чёрту! - говорит Иннокентий. - Сколько можно переоценивать людей! Видеть никого не хочу!
Вознегодовав так, он вспоминает, что нервные клетки не восстанавливаются. Многие воспринимают эту фразу как метафору, но они действительно не восстанавливаются. Не хотят перенервничавшие клетки возвращаться в этот ужаснувший их жлобством мир.

- В чём самый загадочный парадокс! - скажет рассудительный кабан партийному. - Когда заболеваешь - курить не хочется, это организм сигнализирует об отраве и желает тебя спасти. Но в то же время этот же организм требует порцию никотина и хочет тебя добить. Вот она - двойная сущность наших богов, прости меня грешного!
- Нет, дорогой мой, это борьба белого с красным, - ответит собеседник. - Это бог и дьявол, пьянство и трезвость, богатство и бедность, большинство и меньшинство. Здесь нет никакого парадокса и никакой раздвоенности. Вот мы с тобой - оба выложенные, и нас не тянет ни курить, ни пить, и мясо наше не будет вонять этой дьявольщиной. 
- Так ты что, думаешь, что и наших богов нужно кастрировать? - изумится рассудительный кабан. 
- Да! - гордо скажет бунтарь и сожжёт свои партийные документы. - Пусть они будут такими же миролюбивыми и розовыми, как и мы. Тогда и их будут кушать с удовольствием их боги.
А вечером, когда они оба будут жадно смотреть на голые пятки Иннокентия, бывший партиец скажет: 
- Нет, всё-таки я был не прав. Оказывается дьявол сидит в желудке. Но без желудка нет жизни, и значит дьявол неистребим. Ты был прав, и ты - гений.
- Да брось ты! - скажет рассудительный, - это ты пророк, потому что правильно заметил, что богов едят боги. Так что давай помолимся и примем эту жертву от раба нашего Иннокентия.
И оба кабана, спустя час, лениво ковыряясь меж жёлтых зубов, заметят, что самое вкусное место у праведника - это его божественная голова.
- А мне, - скажет активный поросёнок, - понравилась мошонка с этим, как его...
- Цыц! - прикрикнет на него свинья. - Перестань говорить глупости, ты ещё маленький! 
Иннокентий заплачет в их сытых желудках от такой чепухи и от такого зверского трагизма.

- Ах, зачем, - скажет он, - писать предсмертные письма, если их, кроме равнодушных следователей, никто не читает. Из них не составляют ежемесячных сборников и не платят гонораров убитым горем родственникам, их прячут в сейфах и говорят: "Вот и ещё на одного придурка стало меньше".
"Это не жизнь, это испепелённый Сад-дом. Будто у людей вытянули весь огонь и остались одни холодные шлаки", - и у Иннокентия разыгрывается аппетит. 
Когда бросишь курить, начинаешь много есть. А все толстые люди такие же самодовольные, как Уинстон Черчилль. Это круг, яйцо, символ жизни, пустяковая загадка, о которую разбивают головы лучшие сыны беспризорного отечества. 
"Уйти и повесится", - говорит своему телу Иннокентий, но тело требует никотина, а жена зовёт: "Кешенька, иди обедать!" И этот тёплый зов переносит свинское пиршество в неопределённое будущее.
Жлобы сбиваются в стаи и стройными косяками подаются на юг. 
"Что за душа у тебя, Кеша? - курлычут они на прощание, - не задавайся ты ничем, выводи птенцов и охраняй гнёзда!"
- Падлы! Падлы! - неистовствует Иннокентий. - Я вам устрою! Вы меня попомните!
Дрожащими руками он достает последнюю спичку, чиркает...

Но тут материя разодралась. На свет выходит человек и гасит огонь. 
- Я совсем не надолго, - говорит он, и в глазах его темнота.
- Я вас так ждал! Я Кеша! Я знал, что это произойдёт! Я всегда хотел, чтобы вы вышли вот так из темноты и всё поняли. Я всегда верил в не может быть, в эту сказку, в этот обман!
- Спасибо за сентиментальность, теперь она реже встречается. Пройдёмтесь, познакомимся, я кое-что расскажу вам о вашей роли. На ходу удобнее разговаривать, не так сильно болит голова.
- Может вам таблетку? 
- Спасибо. Но лучше когда что-нибудь болит - это напоминает о настоящей жизни.
Они проговорили около часа.
Сумасшедший Иннокентий выглядел растроганным и побывал на вершинах красивейших чувств.
Всякий по себе знает, как это приятно, в минуту затяжного отчаяния, когда безумство выдёргивает последний клочок надежды, когда предел и хочется извергнуть на земное равнодушие море раскаленной лавы, - вот так вдруг увидеть старого друга, который напевал вам сладкие песенки, сидя на перекладине вашей колыбели. 
После его спасительного появления можно всё так же бояться жлобства, рабски дымить, но уже нет того самого одиночества поневоле. 
И тогда уже можно бесстрашно идти в сарай на съедение высокообразованным божественным свиньям.

 

 

 

Летяга

 

 

 

слушать

 

Все люди когда-то побывали рабами и господами. И если поверить, то у нас один очень глупый предок - Адам Глиняный. 
Посему, мы все одной фамилии, просто некоторые забыли свои роды или становились подкидышами и сиротами, и тогда им давали новые фамилии, такие, как Найдёнов, Изумрудов, Брошенный, Сироткин, Горбатый и так далее. 
Вот откуда берётся множество - оно приходит из беспамятства, из мрачного колодца человеческой глупости, на дне которого постоянно держат открытыми свои бездонные пасти войны, убийства, болезни, всяческие наплевательства и прочие прожорливые чудовища, в утробу коих попадают военные, убийцы, грязнули да долгожители-эгоисты. И болтуны-литераторы тоже. Вообще-то чудовища их не перерабатывают. Болтунов-литераторов они постоянно отрыгивают, слюнявят и проглатывают, чтобы всё повторить снова. Видимо, при этом и те и другие испытывают особое чувство под беспризорным именем кайф.

Если бы Бартоломею Чувенычу Стукачёву попался тот умник, что так посмеялся над его будущим, он бы сам всю жизнь его отрыгивал и медленно обсасывал. 
И рад бы Бартоломей сменить всё разом, вплоть до местожительства и мебели, но вряд ли это было бы правильно понято общественностью. Да и поздно - бывшего подкидыша знает вся страна. Б.Ч.Стукачёв - человек-икона, в каждом поселковой Управе висит его отретушированное тело от груди и выше, а фамилия Стукачёва всегда упоминается по алфавиту в числе встречавших, присутствовавших и провожавших. 
К тому же местожительство менять ему не хочется. Всё-таки центр страны Глюкомании, в которой стукачество отменено экстренным декретом, подписанным в том числе и Б.Ч.Стукачёвым. 
Добиться того, чтобы население сдало ненавистные властям книги можно двумя путями: послать гонцов шастать по чердакам и подвалам, и всех утаивших мордовать в назидание окружающим - это первый древний способ. 
Но можно сделать так, чтобы граждане уничтожили книги сами, для чего их необходимо построить в ряды и не кормить с неделю или же попросту прекратить продажу продовольствия, и заставить всех сидеть дома. Тогда то главы семейств и все остальные униженные голодом сами придут с несчастными книгами и сами бросят их в костёр. За что им и дадут спасительную горку еды. 
Этот второй способ гораздо лучше первого. Дальновидные главы государств так и поступают. Подобным методом они убивают всех зайцев и даже тех, что ещё не родились. Ибо каждый сожженец будет чувствовать себя подлецом, соучастником всенародного преступления, а не героем, что был бы замордован за зарытую в подвале библию.
- Нет, - говорит Стукачёв, - оба способа неприемлемы. Есть другой путь. Нужно кормить всех так, чтобы человек сам разобрался, кто чего ему желает.

И он позвонил в контору, где меняют фамилии. 
- Стукачёв говорит. Приготовьте мне документы на имя Антона Павловича Менделеева. Завтра привезите. 
- Извините, Бартоломей Чувеныч, а дату рождения и всё прочее будем делать произвольно?
- Делайте всё как у меня, - сказал Стукачёв и положил трубку. Он вышел во двор и сел в автомобиль. 
Он представил, как через несколько лет выйдет на пенсию и будет щеголять знаменитой фамилией, и числится потомком бородатого химика, и никто не будет стучать ему в дверь и мазать её дёгтем. "Дёготь человечеству уже не понадобится", - подумал он и увеличил скорость.
Машина Стукачёва рвалась прочь от города, петляла по заброшенным дорогам, катила перелесками и полями, перепрыгивала через речушки, каналы и железнодорожные насыпи. Бартоломей думал: 
"Есть такие собаки, у которых вся молодость, а порой и жизнь, проходит в поисках пищи. Символ собачей веры - это кость. Из-за неё она охраняет дом, лижет руки хозяину. Перестань её кормить - собака пойдёт на помойки, там попытается скопить себе состояние, там же сдохнет и будет объедена своими одичавшими сородичами. А человек может оторвать от себя и пожертвовать. Вот с этого я сегодня начну".

Год назад со Стукачёвым произошёл удивительный случай. 
Летним днём он сидел в своём кабинете, писал и слушал бой курантов. Два окна были открыты, пузырились шторы, и Бартоломею хорошо писалось. 
Он не претендовал на верховное лидерство и не потому, что не хотел - а попросту боялся и считал всех верховных глупее себя, так как только недальновидный человек может брать на себя смелость управлять неуправляемым, за что первыми и расплачиваются всяческие организаторы трансконтинентальных походов. А Стукачёв хотел быть субдоминантой - существом, активно пользующимся прелестями жизни, на которые у доминанта не достаёт ни сил, ни здоровья. 
Это латиноамериканские диктаторы могут одновременно насиловать диких лам, подавлять народное недовольство и лакомиться мясом своих верноподданных, а в огромной стране Глюкомании вожди только и успевают производить новые глюки и уничтожать старые. И о них же, о бывших правителей, вытирают руки и ноги, носы и уши, и всё, что можно вытереть. Зачем это Стукачёву?
Он потянулся, зажмурился, а когда открыл глаза - в кабинете было темно и никакого сквозняка не чувствовалось. Темнота взбудораживает фантазию и рождает чудовищ. 
И Бартоломею почудилось будто его поднимают вверх. И поднимают как-то опасно - так, что он начинает выскальзывать из пиджака. В самый последний момент его сдавливает с двух сторон и с головокружительной скоростью выносит прямо в окно. Внезапный свет бьет в глаза, и с тихим стоном Стукачёв летит всё выше. Ветер свистит в ушах, его бьёт озноб, его тошнит. 
Он не может открыть глаза, ему больно, он маленький и седой, а его опять цепляют как бы за шиворот и кладут на что-то. Он обнимает это что-то, похожее на бревно и открывает глаза. 
Он висит на безумной высоте и под ним столица Глюкомании - квадратики и полоски улиц, игрушечный мир, на который он взирает по-лягушачьи обхватив шершавое бревно. Он прижимается к нему щекой, не в силах приподнять голову. Ему холодно, ему страшно. Он в безумии. Ему кажется, что весь мир заржал и встал на дыбы. 
И в тоже мгновение начинается стремительное падение - в груди он ощущает кусок льда, а его бедная голова ждёт последнего соприкосновения с твердью. Стукачёв теряет сознание. 
Оно возвращается к нему, когда нечто живое и огромное уползает в открытое окно. 
И тотчас пространство заполняется дневным светом - Бартоломей Чувеныч видит опрокинутый стол и перевёрнутые стулья, ему становится радостно - он понимает, что вернулся в кабинет, и когда появляются всевозможные секретари, его правительственная исцарапанная физиономия излучает счастье. 
"О'кей!" - шепчет он пересохшими губами. 
Но они не разделяют его радости - они видят странную картину погрома и дикую фигуру Чувеныча, восседающую на неотёсанном бревне. Это даже не бревно, а целое дерево, с наспех обломанными ветками и гривой спутанных корней. 
"О, верховная власть", - выдохнул счастливый наездник и зарыдал как последний ребёнок, которому с трудом расцепили руки и ноги и так, в скрюченном одеревеневшем состоянии, уложили на диван. 
Дерево распилили на части и вынесли через запасной ход, в кабинете навели образцовый порядок, и на следующий день на секретном заседании Стукачёв давал оценку произошедшему. 
"Такое со всяким может случится", - рефреном звучал его основной оправдательный тезис, и коллеги были вынуждены согласиться, решив, что предавать значения подобным явлениям не имеет ни какого смысла, так как и без них хватает глобальных проблем, и лучше, если весь умственный потенциал будет отдаваться борьбе за мир и благосостояние народа. 
Ещё какое-то время к Бартоломею хитро присматривались, но демократия настолько завоевала умы, что случай с бревном стал восприниматься банальным житейским явлением не представляющим опасности для государственных основ. 
Глюкоманию сотрясали всевозможные кризисы и только бой курантов создавал ощущение стабильности и уверенности в завтрашнем дне. Бревно было прощено и забыто. 
И только сам Стукачёв придавал произошедшему огромное символическое значение. В нём восстал трепетный религиозный раб, и решающий перелом в его существе наступил пятого июля, когда в его сейфе появились: иконка, лампадка и прочие атрибуты отправления культа. 
И вот уже который раз Бартоломей, заплатив собственной охране, рядовым автолюбителем мчится усмирять тело и насыщать душу.

Это шестидесятипятилетний поджарый мужчина. Про него не скажешь - старик. Его хорошо кормят и лучшие врачи следят за его состоянием. Он всегда прямо держит голову. 
Как только его машина останавливается на площадке у сопки, две женщины в чёрном открывают дверцу и подают руки. 
Они набрасывают на него сине-белое одеяние, и притихшие люди начинают подниматься по каменной тропинке. Восхождение занимает минут двадцать, и за всё это время никто не смеет говорить. Раздаётся глухое сдержанное покашливание, слышны голоса птиц, и вся эта закрытая для посещений местность молчаливо наблюдает за горсткой людей, столпившихся на вершине плоской одинокой сопки.
- Человек может оторвать от себя и пожертвовать, - говорит Антон Павлович. - Я знаю что это такое - светлый миг явления божества. И вы познаете его, когда все явления, всё доныне непонятое вами станет ясным в своём предназначении. Этот общий миг будет восторженным и всечувственным, но он будет и последним...
Пустынная, искорёженная техникой и взрывами местность, смотрела на вершину сопки глазами воронок и траншей. Ограждённая паутиной колючей проволоки, она не знала мирских и детских прикосновений, она была дичком запоздавшим в развитии, но всё ещё не утратившим любопытства и остроты ощущений. Запах солдатских сапог и портянок, казённый пот и смрад горючего, удары взрывов и каждодневная пыль сделали её бесцветной. И только эта горстка людей, арендующая её тело, вызывала в её душе особые полузабытые движения. И она мучительно постигала смысл костра наверху искорёженного обезглавленного холма.

Костёр по просьбе Стукачёва-Менделеева готовили заранее. Солдаты натаскивали сухие ветки и доски, и нужно было только поднести спичку, чтобы огонь побежал по бумаге и затрещал, коснувшись угодливой бересты. 
Бартоломей брал еловую ветвь и клал её в огонь. 
Иглы вспыхивали и дымились, и тогда он крестил искрящимся веером пространство и стоявших вокруг костра. Он говорил о небе и любви, о верховной власти и красоте. С каждым движением его речь звучала твёрже и возвышеннее. 
Он делал знак - и люди извлекали из сумок магнитофоны, телефоны и хрустальную посуду, новую одежду и деньги, свёртки с едой, невскрытые банки и бутылки - всё это под сладостные выкрики и просьбы, покаяния и исповеди летело в огонь. 
Наступала минута экстаза, когда каждый испытывал чувство свободы, бесполости и очищения. Огонь поедал съедобное и расплавлял предметы. Сжигались даже документы и копии ценных бумаг. Сжигалось всё то, что тяжким грузом приковывало к земле и не давало парить над бренным. 
- Мы летим! Летим! Летим! - выкрикивал Бартоломей, и все подхватывали - Летим! Летим!
Каждый был переполнен способностью к принесению жертвы и, может быть, действительно поднимался вверх над искорёженной серой местностью. 
Всё это были влиятельные представительные люди, и когда они прощались у машин и целовали друг друга в лоб, Бартоломей знал, что они навсегда преданы ему. Они все были детьми Глюкомании, породившей в них инстинкт веры в магию коллективных ритуалов.
Наступал вечер. 
Женщины снимали со Стукачёва одеяние. 
Колонна машин выбиралась на шоссе. 
Бартоломей чувствовал удовлетворение. 
В горячих углях ковырялись солдаты. 
Наивная местность жадно впитывала запахи жертвоприношений. 
Кто-то сказал: "Психология рабов..."
А число тех, кого не устраивало быть частью некоего целого, было по-прежнему равно единице.

 

 

 

 

Шок –4 (токсикоз)

 

 

Музыка всегда делала с Лагодой всё, что хотела.

Он отдавался её воле, хотя бы это был примитивнейший мотивчик или обыкновенный барабанный бой. Поэтому он и не слушал музыку. Особенно хорошую.

Звуковой мир вызывал в нём болезненное раздражение. Он понял, что на него хотят просто воздействовать, чаще всего безо всякого смысла, ради одного воздействия лишь. И как-то, побывав в Южной Америке, он увидел, как губная гармоника делает и из  без того первобытных людей покорнейших идиотов. С тех пор он всегда к себе присматривался и ходил только в кино.

Человек копается в земле, находит золото, драгоценные камни, складывает это добро в сейфы, затем очередная цивилизация уходит в землю, и новые нищие поколения ковыряются в ней.

Яйца Фаберже, диадемы, платиновые безделушки - вот за что Лагода получил высшую награду Родины. Вчера он облачился в новый генеральский мундир и был привезён на торжественное вручение.

Всё правительство собралось посмотреть на молодого детектива. На стол вывалили возвращённое богатство, и седые мужи скептически посмеивались, держа на ладонях инкрустированные штучки.

- Мавр сделал своё дело, - сказал желтушечный генерал армии и добавил: - поэт и власть, всё, как в старые добрые времена, господа.

- Ну не совсем мавр, - возразил председатель безопасности, - поэту ещё предстоит взять похитителей. Генерал утверждает, - натянуто хмыкнул председатель, - что преступника не было, что эти яички похитила чья-то идея.

Правительство переглянулось и промолчало. Бартоломей Стукачёв отошёл в сторону и украдкой перекрестился. Никто не решился задать вопрос расхаживающему поодаль Лагоде.

 

Естественно, что он не вписывался в эту компанию.

Во-первых, все знали о его феноменальных способностях, во-вторых, он работал на особых условиях и имел полномочия ходить где вздумается и заниматься кем угодно, в-третьих, он был дико молод и походил на студийного актёра, облачившегося в белый генеральский мундир.

"Вам идёт", - только и говорили ему, пожимая руку.

И потом, он как-то явно изучал общество, не насмешливо, а созерцательно и одновременно детально.

По собственной инициативе он заговорил единственный раз, когда взял под локоток Стукачёва и шепнул:

- Я рад, что ваше прошлогоднее путешествие закончилось благополучно.

- Взаимно, - спокойно ответил Стукачёв.

- Мне хотелось бы выяснить подробности. Кстати, то распиленное бревно не сохранилось?

- Я поинтересуюсь, - поледенел Стукачёв и протянул свою визитку.

Шок поблагодарил и снова принялся расхаживать по мягким дорожкам. Похоже ему доставляло наслаждение бесшумно курсировать по яркой зале и вызывать дискомфорт у присутствующих.

Впрочем, они ему всё прощали. Искристые яички Фаберже испускали тонюсенькие нежные лучики, и это драгоценное мерцание услащало сердца закалённых и рациональных мужей.

 

А потом были вручения и цветы, звуки гимна возбудили аппетит, и улыбающийся глава государства пригласил всех к столу.

Были прекрасные тосты. Не было ни одной женщины и только один фотограф.

Господа офицеры раскрепостились и пили с Лагодой на брудершафт.

"Сынок! - сказал желтушечный генерал армии, - ты должен возглавить вооружённые силы!"

На это красивый министр обороны выкрикнул: "Обязательно!", а сам президент встал и предложил:

 "Давай сначала выпьем, потом расцелуемся, а затем уже пожмём друг другу руки!"

"Давай", - согласился Лагода.

И когда щека президента увеличилась и можно было увидеть, как весело дышат его ароматизированные поры, новоявленный генерал неожиданно для себя шепнул прямо в кратер розового уха:

"Я не вижу президента."

"Шалун!" - ответно шепнул президент и обмяк.

Они сидели рядом и уже не ели, а думали.

"Месяц сроку. Заковать преступника в кандалы, приварить цепями к телеге и привести в Бастилию для личной аудиенции", - фантазировал обиженный президент.

Ему хотелось пожаловаться генералу, что недавно к нему в дом проник кто-то. Ходил и всё трогал, задавал дурацкие вопросы и кривлялся, исчезал и появлялся снова, провоцируя на сумасшествие. И президент знал, что только Лагода может воспринять всё  всерьез и помочь, и охранить.

- Мальчик, ты гениальный мальчик, - странно умилился он и положил на руку генерала свою человеческую руку.

- Разве вам никогда не было тридцать одного года?

- О, я был гораздо наивнее и я уже был женат. А почему ты не женишься? - и президент вспомнил своё президентское назначение. - Есть предложение, - крикнул он, - женить нашего героя на женщине-космонавте!

- Но у нас нет космонавток моложе его! - возразил кто-то.

- Ничего, мы специально пошлём завтра ту, что ему по душе. На Байконуре всё готово?

- Да хоть сейчас! - встал один из маршалов. - Прикажите начать стартовый отсчёт?

- Ну что скажешь, герой? - подчёркнуто серьёзно спросил президент. - Называй имя и не робей!

Шок покраснел. Он сделал неловкое движение и уронил вилку. Он встал и, показалось, хотел выйти из-за стола, но вдруг сказал почти заикаясь:

- Я попрошу ... это не тема для шуток.

Всё было сказано каким-то особым умоляющим тоном, от которого пирующие испытали чувство неловкости.

- Будет, будет, - залепетал желтушечный генерал армии. - Пусть он ходит в холостяках, главное - нам, отчизне, - поправился он, - опять возвращены яйца Беранже.

- Фаберже, - поправил президент.

- Да, да, Бефорже, - исправился генерал армии, и банкетный зал потряс хохот насытившихся и жизнерадостных людей.

Смеялся и президент. Ему нужно было уходить на деловую встречу и, вытерев губы розовой салфеткой, он задержал руку Лагоды и сказал:

- Это не было шуткой. Не сердись, мы ещё побеседуем.

 

На следующий день Гавриил был вызван в Управление.

В мягких выражениях ему приказали в течение месяца найти похитителя. Лагода молча выслушал и, ничего не ответив, покинул помещение.

На Большой Садовой в районе Зоопарка пешеходов было мало, зато машины текли рекой. Подошёл троллейбус "Б" и вывалил содержимое на асфальт.

"Троллейбус "Б" это белка, - подумал Шок, - она бегает по кругу и ничего не хочет знать."

- Зайдём-ка в эти ворота.

Лагода обернулся.

- Зачем ты одел папин мундир и его боевые награды? - спросил жлоб и положил руку на генеральский погон.

- Я тебя боюсь, - ответил Лагода, - предельный максимализм порождает идиотов.

- По-моему ты больной. Очень уж худосочный. Сейчас я буду тебя есть, но сначала сними китель и фуражку, а то подавлюсь.

- Может тебе нужно денег? Возьми тысячу, купишь чего-нибудь.

Жлоб растерялся. Он был профессиональным жлобом и его не смущало зрелище агонизирующего человеческого тела. Чужие страдания были для него пустым звуком. На него больше действовали звучание саксофона и лёгкая дрожь двигателя.

Он давно знал людей. А здесь было что-то встревожившее его. Инстинктивно он понял, что шагнул не в ту сторону. Но отступить ему помешал разум, он подумал, что успеет обработать этот материал и, сладко улыбнувшись, сказал:

- Я тебя убью и проглочу твоё сердце.

- Ты прости, что я не могу удовлетворить твои запросы, - перебил Лагода, - я не могу подарить тебе мундир и награды.

Жлоб вытаращил глаза и замер. От генерала запахло неведомым, дело было не в словах, а в голосе - он воздействовал расслабляюще и покойно.

И не известно, как бы развивались события, ибо и в голове у Шока засела странная назойливая мысль: "а что если действительно - вот так разом умереть под пальцами жлоба?"

Да и сам жлоб делал усилия стряхнуть с себя дурман исходящий от жертвы. Скорее всего он бы принялся расстёгивать мундир и ограничился бы мирным бегством, если бы не парни из группы Шока.

 

Они чуток припозднились. С той стороны Садовой они видели, как жлоб повёл генерала в ворота, но как назло в этом месте не было перехода и всем троим пришлось решиться на акробатические трюки.

В этот день некоторым автолюбителям посчастливилось наблюдать этих ребят в деле. Они прыгали в воздух, как мячики и, чуть коснувшись поверхности автомобилей, кувыркались на асфальт, и снова прыгали. Это был настоящий цирк, не хватало только слонов и мартышек и хотя бы одного клоуна.

Кто-то, забыв об управлении, закричал: "Браво!", образовалась пробка, и машины загудели вслед убегающим виртуозам.

Жлоб ничего не понял, он только охнул, когда его ткнули носом в сырую московскую землю. Он вдыхал запах корней и перегнивших листьев, особый плесневый запах столичных дворов, который говорил о суетности любых человеческих устремлений.

- Откуда вы взялись, орденоносцы? - спросил смущенный Лагода. - Вы что, следили за мной?

- У вас, генерал, было нехорошее настроение и мы хотели вас рассмешить, - сказал один и вытащил из жлобского кармана пистолет, - видите - какой гусь. Может быть мы его сдадим как похитителя диадем?

- Я понимаю, вам понравились правительственные банкеты, но этого беднягу придётся отпустить, не будем отнимать хлеб у его следователя.

- Генерал!.. - воскликнули парни, но, взглянув на Шока, смирились.

- Будем считать, что я купил у тебя оружие, - и генерал сунул в руку жлоба деньги, - купи и ты себе чего-нибудь.

- Иди, милый! - подтолкнули жлоба ребята. - И не гневи больше бога и нашего генерала!

Они отвернулись, а жлоб пошёл.

Его преследовал запах мочи и плесени, и этот запах уводил его, как невидимый след ищейку, в былые дремучие времена, где ещё не было жлобов и нравственности, где никто не слушал саксофонов и не восседал в автомобиле, где была свежая и здоровая пища и не нужно было вникать во все сферы человеческой деятельности.

Психика жлоба треснула пополам, впервые в маленький комочек его души вошла невыносимая свинцовая усталость. Он стиснул зубы да так, что два треснули и вошли осколками в розовую мякоть.

Он вышел за ворота и стал сплёвывать кровь и осколки в переполненную урну. Деньги он сжимал в кулаке и, вспомнив о них, с каким-то удовольствием стал вытирать ими рот и бросать в мусор.

"Мусора поганые!" - пробормотал он и зашагал по Садовой, пока не растворился в перспективе старинного мутного города.

 

А оттуда, куда он ушёл, медленно выплывала фигура бредущего адмирала.

Лагода не замечал его приближения, он стоял с ребятами и смотрел, как двое москвичей выуживают из урны окровавленные купюры.

Адмирал был в штатском и грустнее обычного. Он бродил теперь целыми днями по чужому городу и слушал музыку. Он был переполнен ею. В новом панельном доме в его квартире стоял огромный музыкальный центр, на который он тратил половину своего пенсиона. И сейчас он держал под мышкой три новеньких диска, которые должны были и в сегодняшний вечер отогнать его кошачью тоску.

Он бормотал: "Этот мир, Гаврош, завоевали фантомы."

Он чувствовал себя старой корабельной крысой, мечтающей о каютных переборках. Музыка уводила его в чужие миры, и он забывал что разжалован в капитаны III ранга, уволен в запас и поселён в пыльном подмосковном городке, где по вечерам от горланящих ворон и галок чернеет небо.

Он бы вмиг превратился в другого человека, если бы обратил внимание на нарядного генерала созерцающего людей, ковыряющихся в урне. Он бы сказал ему: "В последнем походе я страшно тосковал по тебе, ты мне всё время снился..."

Но в Москве тысячи генералов и все они на одно лицо, тем более когда в тебе продолжает звучать ночная музыка, где каждый инструмент проигрывает чью-то далёкую судьбу с отголосками твоей собственной.

Разжалованный адмирал пробрёл мимо генерала и исчез, как будто его никогда не было. Парни поймали такси и покатили вместе с шефом на его казённую дачу.

 

И обоим им в эту ночь будут сниться розовые салфетки, полная урна денежных знаков и какой-то жлоб, повесившийся в сарае наполненном свиньями.

Адмирал проснется, поставит пластинку и будет курить и слушать.

А генерал станет вышагивать по скрипучим полам и думать о Ядиде,  имя которой так и не услышал загнанный демократичный президент.

На утро им обоим полегчает, подует северо-западный ветер и принесёт мелкий расслабляющий дождь.

 

 

Маленькая Интима

 

 

Когда я безмерно устаю и не нахожу в себе ни грамма смысла, я либо еду заграницу к какому-нибудь другу, либо сажусь за стол и меняю материю по образу и подобию своему.

Через день-два, месяц-другой жизнь преподносит мною же заказанные сюрпризы, и тогда моё существо наполняется смыслом и я поливаю им небесные светила, точно так, как пропитываются острым соусом земные гарниры.

Я насыщаюсь энергией звёзд, и поэтому все мои зарубежные друзья недоумевают, откуда я черпаю своё вдохновение. Они требуют показать мне ту женщину, которая создаёт в моей душе легковесную гармонию и извлекает звуковые сочетания из моего затравленного сердца.

Меня окружают несостоявшиеся личности - изъеденные пониманием бездарности, интеллектуалы - созерцающие гипсовые бюсты своего застывшего сознания, большие и маленькие параноики - спотыкающиеся о глыбы моего кратковременного безумия, а каждый более менее творческий человек задаётся вопросом: какая тайна держит меня на кромке здравого смысла и не даёт мне утонуть в толщах гуманистического маразма и бытового снобизма?

Мои глаза уменьшаются до размеров раскосости, я прячу их в глубь инстинкта самосохранения и, изображая истерику, кричу:

- Лесбияны и гомосексуалистки, уймитесь! Ваша пацифистская философия - это вы сами, доверху наполненные ленью и бессилием. Отстегните свои хвосты и просушите сперматозоидные крылья. У вас уйма шансов, чтобы не стать жалкими поросятами вселенной!

 

Спасительная тайна затворяет за спиной двери, и покровительственные руки секретным дальневосточным замком ложатся на мои плечи.

Мы остаёмся в одиночестве и делаемся одним "я", в котором пробуждается абсолютная свобода. Это "я" нежничает и улыбается, и вбирает в себя хаотическое множество, окружающее нашу тайну.

- Тело у тебя как у Ядида, а голова как у Филоса... - и я чувствую, как от этого признания она испытывает ещё более бесконечное наслаждение.

Я требую, чтобы она называла меня Хейтайросом и дразню её извращенкой.

Она выбросила все свои документы, и поэтому я каждый раз придумываю ей имя. Она хочет, чтобы я называл её Интимой, но сегодня я величаю её Сдобой, и она хохочет, притворно отталкивая моё растворившееся в ней тело.

- Ты трёхголовое чудо! - шепчет она самой себе, и я с сочувствием вспоминаю белобрысых эротоманов, которых возбуждает женщина дующая в саксофон.

И вообще, мне становится грустно за всех дуреющих от скуки людей, ждущих от сценаристов и продюсеров острых развлечений. Мне хочется всех их усадить на баржи и вывести в открытое море, чтобы там, после недельного шторма, они наконец утонули в море собственных фантазий, освобождённые от сексуальной повинности.

- Меня было десять, а теперь осталось семь, - рассказываю я Интиме свою биографию, и она бережно дотрагивается до нюансов моей судьбы, а сладость её тела водит меня по тропинкам детства, в котором каждое явление напоминает о разлуке с ней и каждый предмет смотрит на меня её глазами.

 

Я безнадёжно влюблён в её тоску - потому что она и есть я сам, со своими попытками прокормить собою изголодавшийся человеческий дух.

Моё сознание туманится, слегка кружится голова - это вновь я вылетаю за пределы земной скорлупы и кружусь вокруг её белой орбиты в роли безумного.

Дети тычут в меня пальцами, а загнанные матери бьют их по рукам и называют детские прозрения глупостями.

"Милый, единственный", - шепчут потным косолапым партнёрам проститутки, и нынешний день таращится на меня своей багровой испитой рожей.

 

- У тебя никого не будет, кроме меня, - целует Интима, - и когда я умру, ты погрузишь этот мир в темноту и уйдёшь искать моё отражение. Ты бросишь свой дом и похоронишь всех родственников, ты станешь одинок и беспомощен, стар и беспамятен, и тогда я съем тебя целиком и успокоюсь.

Она тянет меня за волосы, я утыкаюсь лицом в её грудь - и это единственное её движение, которого я боюсь и не понимаю. В эти минуты я познаю Власть, подчиняющую себе все империи разом. Я кладу руку на её обнажённое бедро и мой мозг просит покоя.

- Туман, обволакивающий тебя - это ты сам. Завладей им, и мы растворимся в нём и будем поить растения нашей любовью.

Я не знаю, говорит ли она. Её голос звучит во мне, в ритмах наших тел, которые созданы (я это теперь знаю наверняка) из иного вещества.

 

Все мои предшественники искали контакт с соплеменниками, организмы которых попросту не могли воспринимать звучание иных чувств. И тысячи сердец разбивались о стену непонимания, водораздел пролёг между двумя мирами, в одном из которых хетайросы, в другом - люди.

Я научился притворяться не сумасшедшим и, посещая дома социально активных, я говорю с ними о работе, росте цен, мировом рынке и политическом банкротстве.

Я делаюсь дьяволом и несколькими фразами останавливаю деятельность промышленных концернов и приговариваю тот или иной народ к вспышкам социального бешенства.

Я хочу, чтобы Интима притянула мою голову и выпила из моего рта остатки смертоносной желчи, и чтобы, наконец, моё тело извергло в неё капли социального яда.

 

... И тогда она становится здоровой,

а мой выпущенный из оков дух блуждает в пространстве

и входит в голодные сознания чудесами загадочных прозрений,

измученные матери бессильны бить своих чад по мозгам,

моя усталость поит ночную землю,

зарубежные друзья расходятся по своим виллам,

проститутки принимают прохладный душ –

и только моё бессонное тело

продолжает свой бег в горячем пространстве вечности.

 

 

 

 

Кешина дьяволиада

 

 

Как только над Глюкоманией всходит Солнце, начинается поголовная похвальба. 
Хвалятся дети и старики, правители и алкоголики. Кичатся своим происхождением и связями, добытой едой, поездками и утварью. Хвалятся количеством выпитого, болезнями и даже неудачами и горем.
Если кто-то раскрывает рот, Иннокентий разворачивается и идёт прочь. К сожалению, в его судьбе не было ни одного человека, который бы сказал:
- У меня ничего нет, кроме нескольких волшебных нейронов, возносящих меня к себе.
Иннокентий бы подружился с этим человеком и думал о нём каждый день. 
Быть может, ему повезёт, а пока он смотрит на талантливые полотна и удовлетворяет ожидающих похвал авторов. 
Вот вам моё восхищение, вот благодарность и коленопреклонения. Ах, у вас скоро выставка за рубежом? Поздравляю. Вы знакомы со "звёздами"? Отрадно. О вас пишут? Это мило. Вы хорошо питаетесь? Очень прелестно. Да-да, вы профессионал, у вас божий дар и чудесные дети. И вообще, вы гений, у вас длинные пальцы и умное лицо! А я, знаете, критикан. На что не посмотрю, раздражаюсь, всё время боюсь плюнуть кому-нибудь в душу, постоянно качаю ногой и не знаю, куда деть руки. От слова "колбаса" начинает тошнить, а гости вызывают беспрерывное сострадание. И при этом мне по-настоящему никого не жаль. Смерть представляется мне величайшим достижением природы, а Конец Света грандиозным изобретением тысячелетий. Ещё я не люблю женщин без штанов и презираю всяческих ведов. Поведение людей, берущихся трактовать произведения, кажется мне ужасной наглостью. Я их вижу гусеницами на созревших фруктах. О вкусе яблок судит только земля, так же как она оценивает людей по аромату их тел. Ещё кое о чём могу судить я, потому что бываю причастен к процессу создания и имею иное качество наглости, отличающейся от гусеничной. Ещё потому, что отдал себя на заклание самому себе. И если это считать похвальбой, то значит ничего не понимать в изящной словесности.

И Иннокентия не понимают. 
И не потому, что нет тяма (летучего вещества понимания), попросту не могут простить ему собственной внутренней недоразвитости. Дескать, мы ещё питекантропы, а ты уже гомосапиенс. Вот мы тебя и зажуём, продемонстрировав свои челюсти, бицепсы и половые мышцы. 
Интеллект - это тоже мышца и, накачав её, можно чувствовать себя в технократических городах, как рыба в воде. Можно без страха бить ниже пояса и смотреть, как бедняга корчится, так как ни в одной стране мира нет Интеллектуального Кодекса. 
За подобную демонстрацию интеллекта до сих пор цепляются многие женщины и уважают коллеги, стоит им только узнать, что вы защитились на кафедре или претендуете на звание Нобелевского лауреата. Ну, а если вы публично высмеяли чьё-то сердечное мычание или врезали интеллектуальным кулаком по чужим незащищённым трудам, то запишитесь в список мастеров заплечных дел, потому как ни один самоубийца не покидает этот мир без чьего-либо толчка.

- Хвалитесь, - разрешает Иннокентий, - это хоть как-то развивает фантазию.
Ему известна иная наследственная болезнь отечества. Та самая, что делает из современников ушастых поросят и кормит их из корыта деградации. 
Российский гонор - вот болезнь поколений, парализующая национальный дух, вот где чумное дьявольское явление, чугунная цепь, сковывающая летучий ум.
Есть ли дьявол, нет ли его - знает Иннокентий, а все остальные могут наблюдать лишь результаты его деяний. И если хорошенько принюхаются, то почуют и гонор - смрадный запах дьявола, которым он окропляет свои бесовские делишки. 
Можно всё понимать, но делать вопреки пониманию и во зло себе. Воля гонора выходит из самой плоти, из её роли, задуманной дьяволом, когда он ещё прогуливался по Земле в своём явном обличии. 
Можно приводить множество примеров, когда наперекор благородным порывам ума, человек начинает мерзить и подлить, испытывая некое спесивое наслаждение, из-за необыкновенности которого он ощущает себя исключением.
И в глазах у русских Иннокентий видит еврейскую тоску изгоев и ему симпатична эта тоска. 
История России представляется ему торжеством гонора, когда проще пускать в ход кулаки, чем уступать дорогу одарённым. 
Гонор - и есть инстинкт самосохранения, жажда выживания в разрушенном доме. И потому нет смелости покинуть эту дьявольскую жизнь ради тоскующей невесомости.

Депрессия запускает свой клюв в печень Иннокентия, и каждый кусок души, выдранный ею, седой и похабный дьявол съедает по утрам за завтраком. И в эти минуты Иннокентий видит его тенденциозную рожу и слышит его историческую мудрость:
- Твоя духовность - это эликсир моей молодости. Твоя душа - моё бессмертие. Твоя болезнь - моя власть. Твои наслаждения - моя тюрьма, из которой некуда бежать твоему иллюзорному я. 
Иннокентий пьёт лекарство и целый день пытается вспомнить своих предков, в коих созревала его сегодняшнее "я". И всю ночь тупые глаза бегемота, налитые российским гонором, шныряют в его черно-белых снах. 
Жена ласкает его дьявольское тело, и в её ревности он видит инстинкт выживания, страх перед болезнями и генетическим вырождением.
- Что ты, Кешенька, - говорит она ему, - я бы, конечно, и без тебя вышла замуж. Моя природа беспризорна, и только ты подарил мне тысячелетия. Я - страна твоих переживаний.
- Всё так шатко, - шепчет Иннокентий в темноту. - Всё так скоротечно, и постоянный страх потерять тебя, детей, друзей. Этот страх грызёт мой разум. Этот страх - дьявол.
Она закрывает ладонью его рот и говорит:
- Его нет. Он ушёл и спрятался. Он боится моих когтей, он боится меня, потому что я его дочь, и ты никогда меня не потеряешь.

Иннокентий засыпает, и из могил выходят его предки. Они регенерируют клетки его печени и приводят в равновесие его душу. Они орошают его мозг вирусами будущих озарений и вкрапливают в его сердце зародыши своих судеб. 
Они торопятся, ибо дьявол уже выбирается из укрытия и требует завтрака, а Солнце - это божественное Солнце! - пропитывает тела бегемотов энергией тюремного предпринимательства.
Иннокентий потягивается и жмурится, он говорит языком своего прапрадедушки:
- Если ты любишь, то должна желать быть прислугой и рабыней. Когда ты прислуживаешь с радостью, тогда это чистая любовь.
Гордыня не есть гонор, честолюбие - не похвальба. Жена могла принадлежать другому. Она - пластилин, облака и тучи. А где они - пластилиновые творцы и художники атмосферных явлений? 
Пластилиновые создания высыхают и становятся достоянием веков. Грозовые тучи даруют жизнь похабным поколениям. Аморфная жена делается основой вселенной. 
- И это всё от движений твоей души, Кеша. Когда ты закончишь свои игры, дьявол победит и задохнётся в добытом изобилии. Вся Земля опустеет и мы останемся одни.

Над Глюкоманией восходит Солнце, люди начинают двигаться, и Иннокентий отправляется на поиски. Он показывается в магазинах и аптеках, в кинотеатрах и учреждениях и всюду оставляет следы своей депрессии: гниют продукты, ветшает мебель, моль пожирает одежды, и мозги самых бойких глюкоманян покрываются струпьями пессимизма.
Иннокентий ходит и выносит приговор вещам явлениям и судьбам. У него волшебная палочка готовая изменить мир по его хотению. 
Он раздираем выбором. Что останется с ним по ту сторону смерти? Любовь к кому и к чему возьмёт он с собою? Где те люди и предметы, которые могут соперничать с совершенством животных? Какие взаимоотношения его устраивают и что стоит за тончайшими чувствами обезображенных детей?
Если смешать ад с раем - это и будет земная жизнь. И в Глюкомании райские чувства порождают дьявольские явления, а адские муки способствуют самосовершенствованию и вызывают видения рая. 
Например, Иннокентия бьют постоянно. Он мигрирует из города в город, у него нет денег, его вылавливают в поездах и электричках, сажают в камеры, выпускают и снова сажают. И бьют. 
Ибо это только он может подойти к любому и, глядя ему в глаза сказать: ты будешь акулой, ты - змеёй, ты - слоном, ты - елью, а ты - молекулой водорода. 
И его бьют, желая показать, что сам он будет дерьмом.
Это желание и есть гонор - национальная изюминка российского пирога. 
И когда граждане сколачиваются в сообщество, пусть даже любителей шахмат, молодёжь плюётся и говорит: старичьё требует к себе уважения и заставляет уступать лучшие места, хотя оставило нам в наследство помойные ямы и смрад от своих протухших идей. И услышав эти слова государство тут же увеличивает пенсии своим ветеранам и расширенными льготами раздирает пропасть между опустошенными поколениями.

Тело у Иннокентия горит и ноет. Оно всё - единый красно-сизый синяк. Оно бессмертно - его российское истерзанное тело. 
Кеша попросил себе бессмертия и все оплеухи вечности обрушились на него. И только прикосновения женских пальцев к воспаленной вспухшей коже отзывается в нём райским блаженством.
- Кеша! - говорил ему его ангел-хранитель вручая волшебную палочку. - Ты сможешь избавиться от своих мук, когда предложишь альтернативы этому миру и самому себе.
Он так ласково и участливо заглядывал в глаза, что подумалось: не скрыто ли за этим взглядом иезуитская дьявольская хитрость? 
Ведь давно уже не секрет, что ангелы-хранители убивают своих подопечных, если их ожидают крупные жизненные потрясения или глубокая бессмысленная старость. И есть у Иннокентия подозрения, что это он, ангел-хранитель, каждый день посылает орла клевать его изъеденную душу.
- Пора кончать с этим миром, - подбадривает он себя. - Я войду в страну своего одиночества и из застывших предметов сделаю новую цивилизацию! Чёрт с ним, с этим гонором! Чёрт с обезображенными детьми! Чёрт с этой исклёванной печенью! Чёрт с продырявленными черепами! Чёрт с разрушенными храмами! Чёрт с пытками и опустошёнными поколениями! Всюду и со всеми он - рогохвостый чёрт!

 

 

 

 

 

Шок - 5

                                     Шок - 5

 

 

Суета сует у генерала Лагоды. Тягостно сердцу его.

Не радует даже мысль, что какие-то поколения наконец будут жить в красочном и счастливом обществе, что будет всего у них вдоволь и будут они талантливыми и предприимчивыми. Но останется ли у них возможность, спрашивает себя генерал, продираться и прорастать, как это приходилось нам - когда ты сидишь в бочке, куда тебе время от времени пускают отработанные газы, чтобы ты смог стать добрым и деятельным, справедливым и талантливым?

Не пройдут они через эти испытания - и станут стерильными и улыбчивыми, и будет море искусства, но для земных утех, не для небесных. Небо требует корчей души и тела, оно просит алкогольных отравлений, тупого окружения, гадких продуктов, злых соотечественников, лжи и гонений, небу нужны мерзость и запустение, чтобы поместить в эту лужу нежное существо и посматривать, как оно там приживается. Небо любит трагичные зрелища. Оно проводит желающих сквозь горнило примитивных раздражителей и оплакивает их участь проливными дождями. Оно скорбит по рано ушедшим - отчего над Москвой так подолгу нависают влажные грустные облака.

 

Генерал Шок любит эту долгую осеннюю печаль. Осень вообще стала единственным временем года в столице. Чуть потеплеет, зазеленеет и вновь холодный ливень, желтеют и облетают листья, подступают заморозки, ложится снежок, а через день-другой вновь закапало с крыш и вновь Водолей льёт свою воду.

Генерал смотрит на растопыренные ветви деревьев, и они напоминают ему молящихся соотечественников, взывающих к солнечному божеству о ещё одном глотке растительной жизни. Он смотрит на тучи - опухшие веки неба, и ему хочется туда - за сцену, подальше от высоких трагедий и прорастаний из дерьма.

 В последнее время словно кто-то толкал Гавриила на знакомство со странными людьми. Так что в голове всё перемешалось.

После истории на Большой Садовой он стал много ходить по городу, и попадал в невероятные ситуации, что его поначалу не смущало, так как он всегда помнил, что все столицы полны чудаков и маньяков, пока не поймал себя на подозрении, что в некоторых случаях в глазах новых знакомых он читал явную осведомлённость о своей персоне. Но об этом потом.

 

Сегодня Гавриил занят анализом вчерашней встречи с президентом.

Его пригласили прямо в дом, якобы просто в гости: познакомиться с домочадцами, поговорить о чём угодно, выслушать детективные истории, попить кофе и тому подобное. Всё было в традициях хлебосольного отечественного гостеприимства.

Гавриил несколько разболтался и поведал о своём детстве, чем вызвал в президенте ответные воспоминания. Но уже спустя час Лагода понял, что президент чего-то боится. Он очень живо реагировал на случайные звуки и резкие движения, тут же поворачивал голову и на мгновение в глазах его загорался болезненный страх. От внутреннего испуга у президента сжимались пальцы, а голос начинал звучать автоматически, как будто он в один миг оказался на трибуне перед зевающими подданными.

Тут же он быстро брал себя в руки и пытался пошутить в своём обычном стиле:

- Так вы не хотите, чтобы у нас появилась ещё одна женщина-космонавт?

Лагода уже не смущался, он сочувствовал президенту и отвечал, что, мол, ещё не нашёл подходящей кандидатуры.

Президент фальшиво смеялся и всё чего-то медлил, не решался начать главный разговор. Впрочем, этого долго нельзя было сделать, родственники президента засыпали Лагоду вопросами об ограблении Алмазного фонда.

- Это правда, что вы сказали, будто преступника не было вообще? - спрашивала супруга.

- Да, я так говорил.

- Так что же произошло? Ведь на плёнке осталось изображение грабителя, и вы сами говорили про городок, где проживает похожий на него человек.

- Всё так, - вежливо отвечал Лагода, - но этот человек три года не выезжал из своего городка, у него полное алиби.

- Кто же это мог подтвердить? - удивилась внучка президента.

- Тебе это будет не интересно, - сказал дед и отправил её играть в соседнюю комнату.

- Так кто же закопал ценности в могилу? - поинтересовался зять президента, и всё семейство замерло в ожидании.

- Это сделала власть, - очень серьёзно и ответственно ответил Лагода.

- Вы имеете в виду... - начала супруга.

- Нет, я не имею в виду президента, - улыбнулся Лагода, и все натянуто рассмеялись. - Я имею в виду другую, неопознанную пока власть. Для себя я назвал её - власть творчества.

- Странно, странно... - пожала плечами дочь президента. - Вы хотите сказать, что это была осуществлённая фантазия?

- Именно это я бы сказал.

- Но тогда кто автор этого криминального творчества? - в упор спросил президент. - Вы сможете его установить?

- Может быть это и удастся, но улик не будет никаких.

- То есть? Если вам удастся установить личность, значит вы придёте к ней по цепочке улик.

- Нет, но я приду к ней, простите за нескромность, с помощью собственных фантазий.

- Это любопытно! - оживилась дочь.

- А мне кажется всё это несколько... оторванным от реальности. Насколько я разбираюсь в философии, то могу сказать, что вами, генерал, движут идеалистические воззрения...

- Но мама! Ты разве не допускаешь, что в природе вещей могут быть исключения и феномены?

- Но не до такой же степени!

- И вы полагаете, что похищенные предметы сами себя зарыли в могилу? - продолжал зять.

- Я не знаю механики перемещения предметов.

- Но позвольте, как же вы тогда их обнаружили!

- Мне подсказала материя, а, может быть, и та самая власть.

После этих слов наступила пауза, всем показалось, что разговор зашёл слишком далеко - в какие-то не то бессмысленные, не то игривые сферы, по крайней мере, далее нужно было рассуждать либо серьёзно, либо заранее воспринимать всё за розыгрыш. И только сам глубоко задумавшийся президент твёрдо знал, что всё сказанное нужно принимать за чистую монету.

 

Обстановку разрядил скрип дверей, от которого президент так явно дёрнулся, что его испуг на этот раз был замечен всеми. Вошла внучка.

- Что ты, девочка? - заспешила бабушка, - иди ещё поиграй, мы скоро к тебе придём. - Она осторожно положила руку на плечо мужа. - Может быть, ты выпьешь лекарство?

- Я боюсь, - сказала девочка. - Там кто-то ходит. Я не хочу быть одна.

- О господи! - сорвался президент. - Там никого, там никого не может быть!

- Вот я и боюсь одна, - не смутилась внучка. - Когда человек один, к нему обязательно кто-нибудь придёт.

- Она у нас странная, - объяснила её мама Лагоде, - и любит разыгрывать из себя малютку. Ну, пойдём, мы с папой побудем с тобой.

- Извините, генерал, - поднялся папа, - я думаю вы сумеете разобраться с этим делом, и тогда мы будем рады вас послушать.

- Может быть вы сделаете великое открытие, - сказала на прощание дочь президента.

Они ушли, а президент согласился выпить лекарство.

- По-моему и мне пора, - приподнялся Лагода.

- Посидим ещё, - не по президентски попросил хозяин. - Знаете, так редко удаётся посидеть вот так - никуда не торопясь... Вот пожалуйста - выпейте ещё кофе.

- Да, - согласился Лагода, - такого напитка я не пробовал, даже когда был в Бразилии.

- Ну тогда вы сидите, болтайте, а я с вашего позволения...

- Да, да, иди, я уже себя отлично чувствую.

 

Они остались вдвоём, и президент, подвигая Гавриилу угощение, пытливо спросил:

- Значит, говорите, у нас завёлся ещё один президент, обременённый невидимой властью? - и резко переменил позу.

- Об этом пока можно только фантазировать.

- Я понимаю, - и после паузы добавил: - с некоторых пор я могу говорить об этих вещах серьёзно.

- Это хорошо. Тогда я буду говорить в открытую. Вы кого-то боитесь и хотите попросить меня о помощи?

- Я не ошибся в вас, - кивнул президент. - У вас исключительный талант. - И тут его прорвало: - Он измучил меня! Раздвоил, понимаете! Сначала были долгие изматывающие разговоры. Я как будто находился под гипнозом. И всё это в присутствии жены, которая ничего, понимаете, ничего не замечает! Для неё его нет. А он материален. Он брал меня за руку... - президент брезгливо поморщился. - Это когда начинались всяческие путешествия, разные ситуации, через которые он меня проводил... Я делал ужасные вещи, он пробуждал во мне ад... И всё это я помню ярче любой реальности. - Президент перешёл на шёпот:

- Я думал, что он у меня в мозгах, в голове, да... Тогда это обычное психическое заболевание. Но я-то чувствую, что я нормален, и он теперь бывает только по субботам, ночью, между двенадцатью и четырьмя. Но всё это длится как целая жизнь. Да, да, время исчезает и, даже когда жена не спит, я продолжаю быть в его власти. В последний раз я попросил её не спать и сам не спал, а потом спросил - что я делал час назад, она говорит - ты читал, разговаривал со мной. Но я-то знаю, что в то же время я бальзамировал каких-то покойников с некими Борисом и Антоном. Я был у них, - замялся президент, - у них на посылках, вы понимаете? И это не самая худшая роль из всех тех, что мне довелось пережить. Потом они разрезали и меня, что-то делали со мной, чего-то как бы заменили и сказали: будь паинькой. Такие, знаете, не плохие молодые ребята, анатомы что ли.   У них даже фамилии были – кажется, Шамрай и Норов. Они песню пели про какой-то маленький плот… Вот видите, - он расстегнул рубашку, - красная полоска - ни шрама, ни чего такого.  Там у них есть старший, почему-то иногда у него на голове тюрбан… И всё это иногда даже увлекательно, но порой приходится окунаться в такие мерзости, что нет сил нормально жить. И этот страх, постоянное ожидание его появления и его присутствия. Это я сам договорился с ним на субботу, но страх не прошёл, стало спокойнее, но я всё равно его жду. Жду этой полной неизвестности - что же со мной ещё будет?.. Ну, что вы обо всём этом думаете? Почему вы молчите?

 

В голосе президента зазвенело раздражение. Ему сделалась неприятна мысль, что теперь есть человек, который знает его опасную тайну. Возможно, он ещё бы долго рассказывал о пережитых страхах, если бы не заметил безучастной позы генерала. Тот сидел, глядя в сторону, не удивляясь и не кивая.

- Вы думаете, что это болезнь? - резко спросил президент.

- Если и болезнь, то не ваша.

И Гавриил поднял голову. В его глазах тоже не обнаружилось сочувствия, но зато по ним можно было определить, что генерал не равнодушен к услышанному и действительно не считает президента больным.

- Я задам вам несколько вопросов. Отвечайте кратко. Он сразу согласился приходить по субботам?

- Нет, не сразу. И сказал, что может позволить себе исключение из-за "чрезвычайных обстоятельств".

- Тематика разговоров?

- Это всегда хаос. Из разных областей. Я полагаю, у него гуманитарное образование, - президент хмыкнул, - хотя, если это дьявол, то у него не может быть образования.

- Как знать, - позволил себе Лагода, - вы можете сказать, каким путём вы оказывались вне квартиры? Этот процесс как-то вами фиксировался?

- Да, иногда. Либо резкая вспышка в сознании, ослепляет, а потом появляется новое место. Либо предметы начинают плыть и меняют формы: лампа оказывается деревом, кровать - горой и тому подобное.

- Вы спрашивали, что ему от вас нужно?

- Постоянно! Сначала он отвечал: "Подрастёшь - узнаешь". А потом заявил "я же не спрашиваю, почему ты приходишь в каждый дом со своими указами". К сожалению, он говорит мне "ты".

- И конечно он не похож на человека из Алмазного фонда?

- Не знаю, я не смог разглядеть его лицо. Оно не удерживается в памяти. Вот только, кажется, у него бывали ещё борода и тёмные очки.  Часто его вообще нет - я просто оказываюсь в какой-нибудь дикой ситуации и временами слышу его голос, который всегда постоянен. Я бы узнал его из миллионов других.

- Пожалуй, пока всё. Мой вам совет: попробуйте попросить его, чтобы он выбеливал из вашей памяти самые неприятные впечатления.

Президент недоумённо вскинул голову, но подумав, кивнул и вспомнил:

- Однажды я, ожидая его прихода, включил магнитофон и спрятал под кроватью. Потом я прослушал запись, там был беспрерывный хохот.

- Хохот?

- Да, такой взахлёб.

- Вы можете дать мне эту кассету?

- Конечно, - президент встал. - Но знаете, я не уверен, что он в эту минуту не подслушивает нас.

- Будем надеяться на обратное, если это вообще имеет какой-нибудь смысл.

- Надеяться?

- Да.

Президент вздохнул и отправился за кассетой.

 

Пока он ходил, Лагода встал и подошёл к одной из картин, висящей между камином и окном.

Это было тысячи раз отражённое снятие Иисуса с креста.

Лицо одного из персонажей на полотне показалось ему знакомым. В комнате было тихо, в камине мягко шумело пламя, и вдруг в какой-то момент Гавриил почувствовал, что в комнату кто-то вошёл. Именно почувствовал, а не услышал.

Он резко обернулся, и в тот же момент перед глазами его всё поплыло, он пошатнулся, потому что пол качнулся под его ногами, но тут же всё приняло естественный вид, а ощущение чьего-то присутствия осталось.

Гавриил вновь повернулся к картине и узнал того, кто поддерживал Иисуса за ноги. Он напоминал уродца, с которым на днях Лагода познакомился при интересных обстоятельствах. По крайней мере, это было лицо того уродца - такое же бледное и наивное, с большим лбом и тяжёлыми ушами. Правда тело его здесь было сильным.

Картина показалась генералу неудачной. "Но зато подлинник", - подумал он о жене президента.

Он протянул руку и хотел прикоснуться к полотну, но острая боль обожгла ему указательный палец. Он невольно вскрикнул, и что-то тёмное метнулось от картины в окно. Раздался звон стекла…

 

А когда вошёл президент, Лагода постукивал по неповреждённому окну ладонью.

- Тут что-то случилось? Мне показалось, вы меня звали?

- Ничего особенного. По крайней мере, я наверняка знаю, что теперь мы  одни.

- Вы уже вышли на след? - игриво спросил президент. Можно было понять, что его подбодрила уверенность генерала. - Я знаю, генерал, вы сможете раскрутить это дело. Не вам мне говорить о его исключительности. Вот вы рассказали о власти таланта, а не связано ли похищение диадем из фонда с моим мучителем? Как вы полагаете?

- Пока ничего не могу сказать.

- Мне нравится ваш деловой тон. - Президент налил кофе. - Последнюю чашечку. Прошу вас, вы меня извините за шутки по поводу женитьбы.

- Ничего страшного, - и Лагода положил в карман кассету с плёнкой. - Знаете, хорошо бы вам было временно пожить в другом месте.

- Нет, это не так просто. Мне трудно объяснить такое решение. Я не хотел бы вызывать подозрений.

- Тогда держитесь. И знайте ещё - попробуйте вести себя с ним подобострастно. Попытайтесь унизиться, умоляйте сжалиться, говорите, что вы способны на всё.

Президент задумался. Он так и не притронулся к кофе, крошил печенье в блюдце.

- Я не артист, - сухо сказал он. - Но я попробую. Только что это даст?

- Ему нужно, чтобы вы боялись. Вот мы и попытаемся узнать - зачем. Послезавтра суббота. А завтра я уезжаю, но постараюсь быть в субботу вечером у вас. Если меня не будет, то могу прислать одного из надёжных...

- Нет, я бы не хотел, чтобы подключался ещё кто-то.

- Хорошо. И, пожалуйста, доверяйте мне либо полностью, либо я буду вынужден отказаться от этого дела.

Эти слова произвели на президента ошеломляющее действие. Он испугался точно так, когда скрипнула дверь. Ему казалось, что удалось скрыть самое главное из истории мистических визитов. Самое неприятное и ужасное, о чём от одного воспоминания бросало в пот. Он закрыл лицо руками и прошептал:

- Не сейчас, не сейчас... Это выше моих сил! В следующий раз, но не сейчас.

- Тогда разрешите идти?

- Да, да, идите.

И когда Лагода уже был у дверей, президент спросил:

- Послушайте, Гавриил, вы не считаете меня сумасшедшим?

- Если моё мнение может вас успокоить, то я вынужден ответить: нет, не считаю. Но вы и я должны быть готовы к полному поражению. Спокойной ночи, господин президент.

 

Хозяин страны остался один. Он подумал об этой огромной стране, которая нуждается в нём - дальновидном, мудром, решительном и здоровом.

Как ему захотелось, чтобы его страх сделался выдумкой, выскочившей из воспалённого воображения какого-нибудь бездельника, не знающего к чему приложить свои фантазии. Самое обидное - он чувствует, что может сделать свою страну процветающей. Здесь люди были бы счастливы и богаты, и потомки были бы вечно благодарны тому, кто подарил им это счастье.

Президент мыслил обобщёнными категориями, он был сделан из глины и праха, он делал вид, что уважает большинство, и никогда не напивался до беспамятства. Он многое никогда не делал. Поэтому, как и все политики, он считал, что занимается важнейшими вопросами времени, за что и получит от умиротворённого большинства пожизненное и посмертное почтение.

Но вот теперь недопустимое и совершенно бессмысленное нашествие разбило вдребезги всю его жизнь, все его мечты и усилия. Он оказался во власти сил, которые делали из него идиота и могли заставить выполнять любые приказания. Это было нелепое не представимое наваждение, и от бессилия ему порой хотелось завыть - особенно в те минуты, когда он возвращался в своё реальное жилище, где каждый мирный предмет становился насмешкой над допустимостью фантастических перемещений.

Если бы ему сказали, за что его пытают! Чего от него хотят! Возможно, тогда он с лёгким сердцем пустил бы себе пулю в висок, и тогда бы от него абсолютно все отстали. Но его ни  о чём не просили. Над ним издевались, ему мстили...

Президент устал. Он хозяин, и от него постоянно все чего-то хотят, к нему пристают даже какие-то потусторонние силы, совсем как вульгарные девки на улицах. И он никому не может рассказать о своих проблемах, об усталости. Это смешно - плачущий президент. Это не прощается.

Такая огромная страна и угодила в трясину. Ему искренне хотелось помочь ей выкарабкаться. У него ничего в жизни нет, кроме этой огромной ответственности за судьбы поколений. За что же его так? Почему нельзя простить? Разве есть тот, кто не мочил собственные штанишки?

Всё сам и сам, среди алчущих, двуличных - скольким помог, открыл перспективы! От чего же такая злоба - когда в любой момент готовы подтолкнуть в яму. Вся жизнь ради чужого будущего. Так что бывает ощущение, что и самого себя нет - одни заводы, банки и трудовые коллективы. А где я? Где же я?

 

Где он?

Президент встал и погасил верхний свет.

Он был один в несуществующем выдуманном мире.

Он никогда не поймёт, что его нигде не было, он не узнает, кто им повелевал, он не будет жить, но умрёт прежде, чем этот выдуманный мир закончится.

Он всматривается в полусумрак и принимает мебель и электрический свет за реальность.

День заканчивается, следом за ним приходит ночь, о которой политики не имеют ни малейшего представления.

Президент обиженно всхлипнул и принялся расстёгивать пуговицы на своих рабоче-выходных брюках.

Ночь. Мрак. Камера удаляется.

 

 

 

Урок второй ЗАПАХ ПАМЯТИ - 1

 

 

В Глюкомании есть и автобусы и поезда.

Посмотришь в окошко - за стеклом не Россия - а Глюкомания.

Одуванчики цветут всюду. Это цвет измены.

Замусоленная местность. Ржавые водоёмы. Развалины железобетонных плит. Бесконечные канавы. Припадочные изгороди. И почему-то повсюду валяются автомобильные покрышки.

Глюкомания разбазарена  и развращена. Трудно этого не увидеть.

Ещё сложнее не замечать тоскливых глаз выдрессированных людей.

Хочется встать и тут же в вагоне или в салоне автобуса сделать кому-нибудь харакири.

Но перед этим протрубить что-нибудь отвратительное - дескать, люди, какого чёрта я вас так любил, когда был студентом!

 

Бедная человеческая душа, что же ты так сиротливо маешься? И чего бы тебе покойно не жевать свою нравственную жвачку? Чего тебе неймётся и что ты всё рыщешь и рыщешь среди обломков тобою же созданной империи?

Посмотри: ты проделала огромный путь, и строила и разрушала, тобою съедены все духовные ценности, и вся твоя история вошла в тебя, а где ты теперь и чего ты хочешь - ты не знаешь. Пить да есть, считать монеты и наслаждаться - ты от этого устала. К тому же это не твоя пища.

Ты обшарила все закутки сконструированного для тебя дома, ты взвесила самою себя и теперь тебе скучно. Ты дремлешь у открытого окна, за которым гуляет ветреная смерть. Тебя везут в прожорливое будущее, где новые глюки загадочно мерцают в кромешной темноте.

И глядя извне на гигантский человеческий поезд, где за стеклом мается одна единственная душа, становится жутко, а потом... потом ты впускаешь в себя эту измученную душу и смотришь на сей мир глазами Гавриила Лагоды.

 

Прошло много лет, как он исчез за пределами видимости.

Президент остался недоволен. Но скоро успокоился, так как смог уладить свои субботние проблемы, и личность Лагоды затуманилась в сознаниях современников.

А когда в Тинюгал были отправлены отборные военные части, то городок попросту исчез с лица земли, оставив на своём месте перекрёстки дорог да субботние всполохи цветных сияний, влекущих к себе обеспеченных туристов.

Были события. Но никто толком ничего не мог объяснить. И зачем и почему посылались войска в Тинюгал. И куда делись его жители. И вообще - рассказывали столько чепухи, что, наконец, появился Хетайрос и стал излагать историю от своего собственного "я".

"Только первое лицо может расставить всё на свои места", - сказал он и начал со сказок.

 

Он отметил, что в Глюкомании издревле доминирует сказочный герой Иван-дурак.

Хотя нет. Сначала он высказался о самой Глюкомании. Он попросил заметить, что её название отражает не только манию производить глюки, но ещё имеет иное значение - её жителей глюки влекут и манят, поэтому получается обоюдный процесс.

"Ну, а что такое глюки, - сказал Хетайрос, - все знают".

И уже после этих слов он начал про Ивана- дурака.

 

- Так вот: поищите-ка в мире такого Ваньку, который ленив и глуп, но в конце концов оказывается хитрее своих сограждан, и небывалое счастье, как снежный ком, само катится ему в руки. Он обязательно отхватит себе самую красивую женщину в Глюкомании да ещё к тому же царевну, перебьёт всех гадов, оставит в дураках собственных братьев, воспользуется волшебством и обуздает нечистую силу и сам заделается царём, заполучив полцарства или же всю Глюкоманию. И тогда у него куча деток и всего в достатке. Вот он - предел мечтаний.

После этого недолгого экскурса в историю сказок, Хетайрос выуживал из прошлого ядрёного прототипа героя и, показав его всем, продолжал:

- И от чего вы думаете он такой завёлся? Долгая зима тому причиной. Глюкомания - страна снежная. И потому располагает к лени и болтовне с одной стороны и к праздным раздумьям и великим открытиям - с другой. И каждый глупый ленивец является здесь отражением великого праздного человека.

Когда наступает осень и убран урожай, для девок заготовлена пряжа, а первый снежок уже ложится на тучные стога, вот этот Иван, что за всё лето не ударил палец о палец, теперь свешивает ноги с печи и становится первым человеком в деревне.

Все ждут его фантазий, и эти ожидания Иван оправдывает сполна. За долгие зимние месяцы стар и млад будут пересказывать его байки, и вся энергия воображения уйдёт в создание неведомых миров. Для того и терпели этих нахлебников, чтобы они скрашивали долгие снежные вечера. Для того и прикидывался Иван дураком, чтобы было меньше с него спроса, чтобы не заставляли его заниматься тягомотным и смертельным для него трудом. Если бы он был как все, никогда бы не знать Глюкомании счастливых сказок, которые временами делали из неё настоящую Россию, в которой уже праздные люди создавали сказочные прорывы в действительные миры.

Праздность - самая необходимая вещь в мире. Только так называемые "лодыри" и "бездельники" постигают запредельное. Занятому человеку не до сказок. Ему некогда - он обустраивает свой быт, оттачивает свои профессиональные способности и в лучшем случае хорошо питается, пользуется комфортом и глазеет на мировые шедевры. Иван-дурак говорит ему спасибо за технический прогресс и заваливается на диван - поближе к батарее. Там, в полудрёме, он и грезит об исчезнувшем городе Тинюгале, выдумывая его историю, чтобы назавтра потешить ею жадных до глюков соседей.

Конечно, этот Иван уже образованный. Праздный ум требует пищи - и он глотает информацию, текущую к нему со всего мира. Девяносто девять из ста - что он станет невыносимым и конченым дегенератом - способным лишь паразитировать на чужих идеях. Но у него есть шанс сделаться тем, по-настоящему русским, что уходят в Звук и Слово и всегда возвращаются оттуда к новым Иванушкам-дурочкам.

Это они сделали то, что называется Россией. В них загадка и соль русского феномена.

И кому же, как не Ивану-дураку знать, что любая монументальная культура и всё, что сегодня превозносит толпа, будет разрушено и забыто. Останутся лишь музыка и воля слова, из которых вновь произрастёт чья-то праздная душа.

Потому и нет в Глюкомании скульптуры и архитектуры, небоскрёбов и идеальных дорог, потому она и безалаберная и бесхозная, что вся энергия живущих дураков уходит в звучание и лирику - из кирпичиков коих и поныне строит своё царство Вечность...

 

На этой возвышенной ноте я обычно заканчиваю просветительную часть своего повествования.

И мне задают вопрос: каким образом Иван-дурак связан с тинюгальской историей?

Глюкомане облепливают меня со всех сторон и мы выходим на Красную площадь.

Здесь каждый булыжник пахнет кровью. Здесь особое настроение, которое даёт прочувствовать - какой цены стоило человечеству открытие, так и не понятое оставшимися в живых.

Мы стоим в молчании, и история течёт между нами, показывая бессильные попытки завоевать жизнь. И тогда можно увидеть, что последний Иван-дурак на десять голов выше дремучих российских князей, первых царей, этих шизофреников, которые при всей живости и восприимчивости ума не сравнятся с возвышенностью любой дурацкой Ивановой фантазии. Об его дурашливость разбивались высочайшие повеления, и чем грандиознее были планы переустройств, тем упрямее и глупее становился Иван. Нет, порассуждать о приятном он любил - и со смаком и со слезой - и себя не забывал похаять за нищету и свинство... Это Иван-лирик.

А есть ещё и другой - Иван-перестройщик. Умный-преумный. Этот знает, как нужно жить и глядит далеко вперёд. Нахватается идей и давай попугайничать, рубить Ивана-лирика плотницким топором. И что ему до праздных раздумий, до бумажных миров - он на все руки мастер.

Вот так и борются они, два Ивана, и ни один не знает, что вытворяет и кто кому хозяин, и до тех пор знать не будут, пока не явится по-настоящему Праздный-Дурак и не объявит свои полномочия.

 

- Не поняли? - спрашиваю я толпящихся людей.

И они отвечают:

- Поняли.

Тогда я поджидаю новых любопытствующих и всё начинаю сначала:

- Что за сила двигала нами, когда наступали вечера и дым от тлеющих сигарет улетучивался во мраке любопытствующего пространства, когда наше сердце гуляло в лабиринтах возвышенных чувств, а ум рождал дерзновенные идеи, и неотёсанная речь наша была благородна и торжественна, и в тишине мы слышали насыщенное шуршание вечности, и смерть казалась нам одной из далёких преград, которую мы как-нибудь да преодолеем, когда впереди нас поджидало исполнение желаний, и всё было так незыблемо и так неповторимо, что и собственная рука, закрывающая оконную раму, и ночная свежесть, коснувшаяся щеки, и улетевшая к земле сигарета, и порывистый вздох, и череда летучих озорных мыслей - всё это было единым и осознанным моментом, который и содержал в себе весь восторг бытия, казалось нам - никогда не забываемый, никогда не уходящий, ни на что не променивающийся, он, этот момент - как капля воды, отражающая океанский прорыв мечтательных поколений...

Так что же за сила толкала нас в объятия лёгкого обманчивого флирта, в котором этот сладчайший момент обычно и растворялся, как та самая океанская капелька? Нет уже того трепета, тех состояний, всё в мире кажется теперь банальным. "Будет, будет!" - говорят нам покойники и чешут свои потемневшие кости.

Но флирт, господа, флирт!

Он крадётся за нами по пятам до самой могилы. Ну зачем эта лирическая загадочная сила и этот щекочущий первобытный флирт? Какая связь?

Когда говоришь о вечности, о звёздах, о благородстве душ, о бессмертии - чёрт побери! - и вдруг ни с того, ни с сего протягиваешь руку и проводишь пальцем по её пульсирующему виску. Что за лёд после пламенного и стремительного полёта!

"Зачем?" - спрашивают нас все обманутые девушки. Они ещё летят, у них ещё нежные крылья - какого дьявола, грубияны, вы собрались топтать их! Мы же говорили не об этом, в нас бродит Его Величество Процесс, не будем же так циничны!

В самом деле - зачем? И наша рука нервно и игриво барабанит по собственному колену. Мы отступили, в нас уже забрался ангельский бес - этот замечательный малыш, на которого плюются косолапые старухи. Мы отступили, мы притворно обижены, мы переводим разговор на отвлечённую тему, ничего не было - говорит наше лицо, но флирт уже взыграл, флирт бесится и ожидает нового прикосновения - когда сводит дыхание, складываются белые крылья и сладость падения пульсирует в висках...

Ах, господа, не называйте это цинизмом! Вы ещё не поняли, о чём идёт речь. С вами пока такого не случалось. Научитесь любить свои усталые глаза, поищите нужные слова, которые заставят женщину подняться над миром и тогда попробуйте обозвать нас циником.

У вас не повернётся язык. Он нальётся свинцовой тяжестью, и ангельский бес влетит в форточку вашего сердца, чтобы хохотать в нём до упаду.

Вам неведомо, как мы благодарны флирту за все слова и чувства переданные нами ему.

Через наше прикосновение начинается процесс осуществления наших мечтаний. Это толчок, за которым следуют метаморфозы наших воплощений.

И утоление волшебной страсти становится пустой консервной банкой, подсказывающей вам, господа, о привалах нашей души.

Бешенство наших оставленных женщин, их зелёная тоска будут вам бритвой, с помощью которой вы вскроете меркантильные вены в своей замороченной голове. Тогда, господа, обрежьте заодно и другие органы, ибо какой от них прок, если на планете переизбыток лишних людей? Наверняка тогда вы поймёте причину нашего себялюбия и наше презрение к демократическим преобразованиям. Слушайте мозгом, смотрите сознанием, если, конечно, оно у вас есть.

А пока вспоминайте эту силу, что бросает нас во власть флирта, вспарывает наши законсервированные внутренности и заставляет извергать потоки сокровенных признаний, о существовании коих мы не подозревали.

Флиртуйте, господа, если вы хоть как-то связаны с небом. Разгадывайте тайну флирта, если вы её так и не поняли после всего сказанного.

Удачи вам и до встречи в нашем эфире.

 

Я отключаюсь от толпы и иду к многообещающим талантам.

Есть такая плеяда людей, которых я называю живчиками. Они записывают мои беседы и хотят на их основе создать литературные произведения.

Я им говорю:

- Живчики, у вас всё рассчитано,  вы профессионалы и знаете, как заработать хороший кусок мяса, которое я не ем не потому, что вегетарианец, а из-за того, что не вписываюсь в вашу систему зарабатывания телятины. Вы многое можете, и если к вашему профессионализму примешивается хорошая доля честолюбия, то я всё равно не подарю вам патент на свои бредни, так как в них вы поймаете лишь собственные обглоданные судьбы. А когда вы додумаетесь сказать, что творите для самих себя, то я с удовольствием пожму вам руки, но и тогда дам вам отвод и стану ждать, когда вы подниметесь на ступень словосоздания, откуда, как со своей печи Иван-дурак, вы сможете запросто завоёвывать любые царства.

А теперь я начинаю рассказывать о путешествии генерала Лагоды и о городе Тинюгале, в который моя усталая душа стремится всеми своими дурашливыми крыльями.

 

 

2(1) Лично я познакомился с Лагодой не случайно.

 

                                      

 

 

Лично я познакомился с Лагодой не случайно. Сам я не обладаю никакими феноменальными способностями, а могу только производить феноменальных людей. Оттого их и появляется всё больше.

Не раз я просил Филоса скрестить мои пути с генеральскими. Он посоветовался с Ядидом и сказал, что это опасно.

Тогда я надолго замолчал и это подействовало - мало кто может долго выносить моё молчание. Филос тоже не выдержал и согласился:

"Поезжай, только будь осторожен".

И подал мне тетрадку, сказав:

"По дороге прочтёшь".

Я, конечно, собирался как на войну. Взял оружие и противогаз. Всё может случиться. Такое время, что только и ждёшь сюрпризов. Изучил карту города и близлежащей местности. Познакомился с некоторыми тамошними жителями, о которых не премину рассказать всем желающим чуть позже.

В последние минуты расставания Ядид с Филосом расчувствовались и, говоря, что ничего страшного не будет, всё-таки прощались со мной как следует - с объятиями и тайной слезой. И как оказалось - не зря.

Я уезжал на годы.

 

О чём я тогда жалел? Да ни о чём.

Я человек без родины, хотя и не космополит.

Было и у меня детство, но такое пустынное, что, когда кто-нибудь с ностальгией вспоминает о своём детстве, мой рот кривится в невольной иронической усмешке.

В юности я писал стихи, но, как оказалось, их некому было читать, потому как вокруг были дремучие леса, в которых чьи-то отцы и отчимы рубили просеки и рыли траншеи для секретных государственных кабелей.

Я любил запах гусеничной техники и созерцание грубой мужской уверенности. Я словно плыл по морю в полной темноте и не помнил на чём спал и что ел. Я палил из ружья по перелётным лебедям и, к своему счастью, ни одного не убил, хотя ел вместе с теми государственными бродягами царское лебединое мясо.

Потом, накачавшись спиртом и одурев, они садились в бульдозеры и вездеходы, чтобы, кромсая тайгу, помчаться к тёплой людной жизни. Они топили на тонком льду машины, тонули сами, а если оставались живы, то с превеликими усилиями тащили имперскую технику на свет божий.

Я слушал их нескладные пересказы о шатунах-медведях и крал папиросы, чтобы потом в запретном уединении наслаждаться своим мечтательным одиночеством.

Мне не с кем было поговорить и оставалось впитывать седой мох и облетевшие листья, жгучий морозец и лай лебедей, вспоротые животы нерестовых рыб и летнего оленя, спокойными глазами следящего за наставленным на него ружьём...

Я ступал по безлюдному побережью и ловил каждый шорох со стороны холмистого берега, слушал дыхание волн и лакомился бодрящими запахами океана. Фиолетовая ягода таяла во рту, а пламя и дым от костра были наполнены для меня густым невыразимым смыслом.

Подбирая сучья для костра, я на мгновение задерживал взгляд на поднятой ветке и слушал, как с поверхности омертвелой коры, с застывших на ней капелек росы или дождя исходит чей-то призывный шёпот. И в то мгновение я вдруг ясно чувствовал, что это не я держу в руке отживший сук, а кто-то большой и живой протянул мне свою крепкую руку... С этим ощущением я ещё долго смотрел на угли, вчитываясь в тайные знаки языкастого пламени. Кромешная тьма расступалась, я видел далёкий свет - и к нему несли меня мои океанские волны...

Больше мне нечего вспомнить. Поэтому, когда я куда-нибудь еду, то отдаюсь на волю чужих мыслей, выдёргивая их из перенасыщенного информацией воздуха.

 

В те времена в Тинюгал ходили поезда, и ехать было недолго. Я наслаждался стуком колёс, которого так давно не слышал. И конечно размышлял.

Мне было известно, что Лагода выедет в Тинюгал завтра.

План был простой: заселиться в гостиницу и сделать так, чтобы генерала определили в мой номер. Это не составляло проблемы. Другое дело - войти в его образ и раствориться в его теле. Чем усердно я и занимался, качаясь в вагоне рядом с каким-то стариком неопрятного вида.

Мне было непривычно оставаться один на один с настоящим, не имея поддержки Ядида и Филоса. Я отвык от такого фальшивого состояния - когда ты должен отсчитывать часы и находиться в зависимости от деятельности окружающих.

Но я старался, и по прошествии трёх часов достал зеркальце и взглянул на себя - как из потустороннего мира на меня уставилось лицо человека, которого я никогда не видел. Не скажу, что я испугался, но мне всё же сделалось зябко, и, быстро спрятав зеркальце, я осторожно и как бы машинально провёл ладонью сверху вниз по лицу и сразу успокоился, ощутив собственное прикосновение и не уловив никаких явных изменений. Другими словами, всё оставалось моим, даже шрам на виске не исчез - я провёл по нему пальцем, но, тем не менее, теперь мою физиономию не узнал бы никто, будь то моя жена или сосед по дому.

Я был рад, что мне без посторонней помощи удалось совершить такую сложную процедуру. Теперь можно было бы и почитать тетрадь, вручённую мне Филосом. И я уже полез доставать её и открыл первую страницу, как вдруг услышал рядом с собой злой шёпот:

- Сменил личину, гадина! Сатанинское отродье! Пёс поганый! Жидовская морда!..

Этот шёпот всё возрастал, а ядовитые ругательства всё усиливались, и вначале я не понял, что данные проклятия адресованы мне. Я оглядел купе и тут столкнулся с выкаченными старческими глазами.

Огромная, изъеденная морщинами рука тыкала в меня крестным знамением.

- Прочь, сатана! Чёртово отродье! - плевался старик и нацелился треснуть в меня костяшками своих высохших пальцев.

Я живо отпрянул и тут же то ли воспроизвёл, то ли вспомнил ужасное видение.

 

Будто я вижу огромное существо, напоминающее чудовище далёкой эры. Кожа его похожа на черепашью шею - с такими же изломанными пергаментными складками, загрубевшая и жёсткая на вид. И будто какой-то человек при галстуке, сидя в мрачном кабинете, увидел чудовище, тянущееся к нему на стол. Он вжался в кресло и упёрся головой в стену, а эта ужасная гадина подбирается к его горлу, шевеля длинными заскорузлыми щупальцами. Пот прошибает человека, он уже весь мокрый, ему бы закрыть глаза, но он не может это сделать - вид шевелящихся органов гипнотизирует его, истёртые и обветренные конечности приковывают его взгляд и, обездвижимый, он мысленно пытается опередить момент броска к горлу и знает, что не сможет, не посмеет защищаться. И вот в последнюю секунду, когда человек уже пережил свою физическую смерть, он понимает, что это галлюцинация, ассоциация, пришедшая к нему из очередной видеопрограммы. Только вчера он посмотрел репортаж о деревне и там показали огромные бабкины руки - такие безобразные, каких он не видел ни у одной из существующих тварей. И когда смотрел на них, полжизни прообетовавших в сырой земле, каждая величиною с хорошую сковородку, он и представил, как в чьём-нибудь кошмаре эта рука будет тянуться к горлу, судорожно шарить и кромсать всё, вопя бабкиным хрипом: "коммунизму хочу!" И эти руки - с бетонными почерневшими ногтями, передоившие сотни коров, перебравшие тонны овощей, перекидавшие тысячи пыльных мешков, скрюченные от холода и ветра, обугленные на солнцепёке, мутантировавшие в доисторические конечности - ясно представились ему итогом страшного надругательства, совершённого над людьми. Отработанный и испорченный материал, загубленные формы человеческих тел, идей и душ остались в наследство будущим поколениям, которые поймут это, как всегда, слишком поздно. И сам тот человек, сладостно отходящий от видения в сумеречном кабинете, - есть пустой сосуд, испускающий из своего горла запах плесени. Нет ему будущего, где Филос раскидывает свои необозримые крылья, нет ему вчерашнего, где от грязных поползновений караулит каждую частичку Ядид.

 

Но лично я, мгновенно переживший это зрелище, нахожусь в препаршивейшей ситуации. Пусть у старика не такая же лопатистая рука, но он меня действительно поймал за переменой внешности, а в Глюкомании это просто так не проходит.

Будь на его месте я, то, удивившись небывалой процедуре, встал бы и тихонько пересел от греха подальше, чтобы потом рассказать о случившимся знакомым, посеяв в них мистическое отношение к жизни.

Но старик оказался невыносим. Он изгонял меня как последнюю нечистую силу.

Купе возбудилось. Помимо старика здесь присутствовали ещё два пассажира - аккуратный деловой мужчина и бледная девица потрёпанных лет. Они долго не понимали, что происходит, так как во время моих упражнений поедали торт, от которого мы со стариком отказались. Они ели его ничем не запивая, и мне это зрелище было неприятно.

Но вот что важно: старик сидел рядом со мной, и я никак не мог понять - каким образом он заметил перемену в моём лице, тем более, что я сидел повернувшись к окну, а он всё время читал газету.

- А что случилось? - спросил мужчина.

Он спросил без адреса, и наверное поэтому ему тут же ответила девица:

- По-моему, у дедули крыша поехала.

Старик на мгновение замер, и, воспользовавшись его замешательством, я быстро пересел поближе к выходу. Бежать было нельзя - билет, противогаз и прочие вещи лежали в сумке под сиденьем, на котором трясся взбешённый дед.

Он мгновенно преобразился после слов девицы и на удивление вразумительно и спокойно объяснил, что у меня полностью переменилось лицо, что зашёл я в купе одним человеком, а хочу выйти другим.

Его спокойный тон прозвучал убедительно, и поедатели торта уставились на меня уже по-иному.

- Что скажешь? - спросил мужчина.

- У вас на губах крем, - ответил я.

- Ну это понятно, - он обтёр ладонью губы. - А чего это он про тебя говорит? Ты что, был в маске?

Я понял, что внешность у меня не столь солидная, раз сходу начинают тыкать.

- Ой, - сказала девица, - а если это опасный преступник?

- У вас на щеках крем, - сказал я ей, понимая, что дело дрянь, и постарался улыбнуться: - Я действительно нечистая сила, потому что давно не мылся.

По глазам я увидел, что девица с мужчиной не остались равнодушны к моей шутке, а может быть подействовала новая улыбка.

Мужчина обратился к старику:

- Вам, уважаемый, померещилось.

- А может быть вы памятью страдаете? - поинтересовалась девица.

- Во-во, - поддакнул я, - глюки у него перед глазами.

- Падла! - прошипел старик и, скомкав газету швырнул её мне в лицо. - Жид недорезанный!

 

Тут уже и меня взорвало. Я даже забыл об опасности и вообще о причинах скандала. Я набрал в лёгкие побольше воздуха и начал:

- Как я понял, вы придерживаетесь православной веры, раз так активно пользуетесь крестным знамением? И вы, конечно же, принадлежите к нации, которая гораздо лучше иудейской. К вашему сведению - я русский, но очень бы сожалел, если в моей крови не оказалось бы ни грамма какой-нибудь иной.

- Есть жиды, а есть евреи, - вставил поедатель торта.

- Спокойно! - осадил его я, - очень может быть, что среди евреев есть люди, которые не красят эту нацию.

- По-моему, - встала на мою сторону девица, - и у кацапов подонков хоть отбавляй.

Дед молчал, и его один, видимый только мне, глаз ядовито и злобно сверкал.

- Но как же вы, такой истовый христианин, злобствуете на народ, к которому Бог послал своего Сына? Говорите, они его распяли? Но не они, а некоторые из них. А ещё некоторые из них дали жизнь новому учению и первые гибли за него, благодаря чему вы теперь верите во Христа, которого, к тому же, родила и вскормила еврейка. Вот это двуличие отвратительным образом в вас уживается! - заканчивал я. - Это у вас личина, под показной набожностью которой скрывается жажда насилия. Вам нужен козёл отпущения, что ответил бы за ваши собственные неудачи и ошибки. Вы бы лучше ненавидели самих себя, было бы больше толку!..

Словом, бисеру я наметал на целое купе, чем, естественно, только себе и навредил. В Глюкомании настороженно относятся к ораторам да и вообще ко всем, кто хоть как-то выделяется. Это давно в крови.

Тем более я говорил "вы", так что девица с мужчиной принимали мои обвинения и на свой счёт. Девица, та хоть просто скисла и насупилась. А деловой пассажир как-то хищнически смотрел на меня.

- А кто же ты всё-таки такой? - коварно спросил он.

- Жид! Жид! - возопил старик, ощутив поддержку. - Морда была одна, а теперь другая. У него и хвост есть, я видел!

 

 

 

2(2) Ну куда ты от такого денешься?

Ну куда ты от такого денешься!

Вот почему я не выношу общественный транспорт и вообще - прирост населения. Кому уследить за прибавочной рождаемостью недоумков, когда им так просто затеряться в общей массе посредственности?

Рождаемость поставлена на конвейер, и мои знакомые врачи только и делают, что собственным дыханием воскрешают к жизни явных уродцев, от которых заранее отказываются их же родители. Какая-то дьявольская и жестокая мораль - подобным способом умножать и без того подпорченную человеческую породу. Конечно, кто мог знать, что этот щекастый пацанёнок, этот крепыш, умевший по-детски улыбаться, станет таким ядовитым пращуром.

Конечно, при других обстоятельствах из него может быть и вышел бы какой-нибудь вполне терпимый дед. И возможно, что только Глюкомания сделала из него неудачный продукт, но мне-то что - в этой конкретной ситуации, когда все векторы сошлись на мне, и этот бывший пацанёнок теперь действительно готов залезть мне в штаны!

Мои эмоции уже превращаются в пар, и меня может удержать только мысль, что бывает и похуже. Я представляю, как, например, кто-то оказывается в ситуации, когда не один, а несколько таких безумцев начинают пинать, пытать, резать на части... да мало ли что бывает на этой Земле, где кажется всё ещё надеются построить царство справедливости. Этим-то, в данный момент истязаемым, беднягам что до того? Разве что кому-то из них было обещано попасть в рай, где (вот вопрос!) не будут ли их преследовать воспоминания о том, что с ними сделали? Не будет ли у них искушения спуститься в ад и насладиться муками своих палачей? Что им будет сниться по ночам - там в райских садах, когда они улягутся в свои небесные постели?

Всё меня не устраивает. И не только в этой ситуации.

Был бы рядом Ядид, он бы как на ладони показал тёмное прошлое этого жидоборца. Мы бы наглядно увидели, сколько душ он растоптал, прежде чем заработал свою повышенную пенсию, нам бы стало ясно, какой человеческий тип выпестовали отцы Глюкомании, пока набивали свои желудки разносолами и согревали свои мозги мыслью о господстве. Кому, как не им, отрицать в человеке сверхъестественное и вешать на уши то религиозную, то идеологическую лапшу. Бойся начальника, бойся бога, правительство о тебе печётся, а бог тебя любит, если, конечно, ты любишь и то и другое и исполняешь всё, что тебе предписано свыше.

Вот почему я не нахожу себе места в действительности и чувствую себя там одним из последних создателей жизни. Но с кем ощущением этим поделиться, если тотчас на тебя с подозрением будут смотреть все громогласные свободолюбцы.

"Много на себя берёшь, - заявят они, - занимаешься домашним гениальничаньем и запудриваешь людям мозги!"

И от их свободолживых речей становится пусто-пусто, так что с трудом сдерживаешься, чтобы вопреки жизнерадостности Филоса не сеять вокруг себя мор и брезгливо смотреть на никому не нужные раскаяния.

 

Сверхъестественным усилием я заставляю себя сказать:

- Есть у меня хвост и рога, и копыта. Но, по-моему, даже коровам не возбраняется их иметь. Так что давайте разойдёмся мирно, как будто мы и не встречались.

- Позвольте, позвольте, - встал деловой, - мне бы хотелось взглянуть на ваши документы.

И он сунул мне раскрытую книжечку работника прокуратуры.

- А не много ли вам хочется? - вскипятился я. - Лучше бы сели и доели торт.

- Ага! - подпрыгнул дед. - Нет у него документов, а хвост есть - вот здесь, вот здесь!

- Лариса, сходите, пожалуйста, за проводником, - обратился деловой к девице.

Она встала и хотела пройти мимо меня, но я опередил её:

- Посиди, Лариса, я сейчас предоставлю документы.

Ситуация была проиграна, но меня волновало другое.

Когда старик соскочил и смахнул со стола моё зеркальце, полы длинного пальто на мгновение распахнулись, и я увидел, что на старике ничего нет, то есть он был совершенно голый.

Кажется и Лариса успела это заметить, почему и рада была бы выскочить из этого шизофренического купе. Но голый - это ещё ничего, если бы я не увидел, что тело у старика совершенно не старческое, а так же, извините, что половая атрибутика находится у него в полной боевой готовности. Мне сделалось больно за бедную девушку, подглядевшую такое безобразие, и я наконец понял, откуда взялся этот старик.

Мне ничего не оставалось делать, как схватиться руками за верхние полки, подтянуться и как следует пихнуть делового сотрудника ногами. Он тут же улетел на сиденье к окну и не успел подняться, как я выхватил из кармана пистолет и всадил три пули в живот старику.

Вот ещё почему я ненавижу действительность - в ней всё время испытывают твоё терпение и заставляют прибегать к экстренным мерам, которые очень часто заканчиваются кровью.

Купе наполнилось запахом горелого пороха, но зато выстрелы прозвучали вполне мирными хлопками.

- Не вставать! - крикнул я и, перешагнув через упавшего старика, открыл крышку сиденья.

Взял сумку, взял со стола тетрадь и хотел было шагнуть к выходу, как вдруг адская боль вонзилась мне в левую икру. Это поганый старик впился в неё зубами. Ему мало было всей предыдущей мерзости, ему хотелось ещё поразвлечься, и он рычал и рвал мою ногу зубами.

Почти теряя сознание, я успел заметить белое лицо девицы, её жуткие глаза, зажмурившегося делового мужчину, упавшие на пол куски торта, голое залитое кровью тело и, будто в экране телевизора, увидел свою руку, разряжающую пистолет в брызжущий мозгами череп...

Вот как мои бедные спутники доподлинно узнали, что такое адское зрелище.

 

Теперь я должен сказать пару слов в своё оправдание.

У меня были документы, но я догадался, на что рассчитывал старик - на фотографии я был другой и мне ничего бы не оставалось, как оказаться за решёткой за незаконное ношение оружия и отвечать на глупые вопросы, типа: кто я такой? куда собрался? И так далее.

То есть я бы ни за что не выкрутился. Уверен, что на меня бы навесили часть нераскрытых преступлений, так как моя нелегализованная личность была бы совершенно бесправной. Мало того, меня бы обвинили в убийстве самого себя, чьи документы я как бы себе присвоил.

И самое главное - коварный старик смахнул со стола то самое зеркальце, подаренное мне Филосом. Он знал что делал. Оно разбилось, и теперь мне без посторонней помощи не возвратить былой внешности, которая хоть как-то помогла бы выпутаться в любой другой ситуации. Вот почему я воспользовался пистолетом, предусмотрительно навязанным мне Ядидом.

Именно этого старик не мог от меня ожидать. Никогда ещё против него не применялись такие банальные средства. И хотя они малоэффективны, зато на этот раз хоть на какое-то время лишили его оболочки, в которой обосновался его грязный дух. В ином случае сегодня ему удалось бы меня уничтожить. Так что я действовал в пределах необходимой обороны.

Мне оставалось закрыть дверь, что я и сделал, дотянувшись рукой до замка.

Потом попросил девушку отвернуться, и она механически исполнила мою просьбу, а находящийся в трансе мужчина смотрел, как я с трудом разжимаю челюсти, собачьей хваткой впившиеся в мою ногу. Она болела ужасно!

Раскуроченная голова шмякнулась на пол, и я стал полотенцем перевязывать ногу. У меня это плохо получалось, и, к моему изумлению, Лариса протянула руки и взялась мне помогать. Вдвоём мы управились быстро. А что дальше делать я не знал.

Меня преследовало совершенно неверное чувство, будто я убил человека. Так часто бывает, что психика берёт верх над рассудком, а тут ещё этот вполне материальный труп. Сражаешься с незримым, а в итоге получаются не отвлечённые образы, а глупые вещественные результаты душевных порывов. Откуда пророки брали столько здоровья, чтобы ночами поглощать чаи и кофе, наслаждаться женщиной, беспрерывно курить, а наутро выжимать из себя эликсиры пророческих чувств? - этот вопрос всегда придаёт мне силы, и во мне восстаёт каприз против всех тупиковых ситуаций, я тороплюсь успеть, ибо с некоторых пор книжное слово плетётся в хвосте моих устных изречений.

 

Вот он - труп, вот - свидетели, моя повреждённая нога, запертое купе и несущийся в неведомое поезд.

 Первым делом нужно открыть окно.

- Откройте окно, - сказал я мужчине.

Он засуетился, наступил в лужу крови и снова сел.

- Не могу! - прошептал он, но тут же снова встал и принялся дёргать оконные замки. Ему удалось опустить стекло, и ветер ворвался к нам, разгоняя запах гари и духоту.

- Что будем делать? - поинтересовался я.

- По-моему, вам лучше сдаться, - неожиданно дерзко ответил мужчина, - всё равно уйти не удастся, - и он кивнул на мою ногу.

Девушка встала, достала с полки одеяло и догадалась накрыть им голый труп.

- У меня масса незавершённых дел, - признался я. - Сидение в камере не входит в мои планы.

- Что поделаешь, об этом никто не мечтаешь. Или вам ещё хочется пострелять?

- Это хорошо, что вы стали обращаться ко мне на "вы". Советую и впредь так поступать.

Я говорил машинально. Сам в это время прикидывал - сколько осталось до Тинюгала, и смогу ли я хоть как-то передвигаться. Я решил попробовать и встал.

Боль резанула с такой силой, что я просто не удержался на ногах и шлёпнулся на сиденье.

- Вот видите, - посочувствовал мужчина.

Но у меня ещё была надежда. Я достал из сумки таблетки, выбрал обезболивающие и стал глотать по одной, запивая водой из графина.

- У меня тут тоже есть, - Лариса полезла в свою сумочку.

- Не нужно.

Но она всё-таки протянула мне облатку анальгина. Я оторвал четыре и проглотил.

- Если бы вы могли обо всём этом кошмаре забыть и помалкивать, - начал я, ожидая действия лекарства, - мы бы расстались полюбовно, а не пугали бы друг друга возмездием, от которого, поверьте, не будет никакого толку. Старик пожил своё,  и сами видели, в каком виде разгуливал среди честного народа. Я остался с покалеченной ногой, у вас потрёпаны нервы - и виной всему ваше прокурорское вездесуйство, которое и спровоцировало мою вполне естественную реакцию. Почему вы не спросили документы у него или вот у Ларисы, а полезли ко мне? Вы знаете, кто такой этот старик? Или вам не понравилось, что я защищаю евреев?

- Это глупые вопросы, - отмахнулся мужчина. - Вы лишили человека жизни, а это ничем не оправдывается.

- Я защищался.

- От кого, от этого тщедушного старика?

- А вы видели его тело? - вмешалась Лариса.

- Ну и что, что он голый. Значит были причины. Может, он нищий.

- Оно у него, как у юноши, - ответила она.

Ей, видимо вновь сделалось жутко. Она и так старалась держаться подальше от окровавленного пола. И всё же она была не робкого десятка, раз взялась вести прения в забрызганном кровью купе.

- Значит, он хорошо сохранился и ещё долго бы протянул, - упрямо тянул мужчина.

Лариса брезгливо поморщилась, но промолчала.

- Ладно, - сказал я, - моё положение понятно. И я хочу просить вас об услуге: просидеть в этой неприятной обстановке до того, как поезд отойдёт от Тинюгала. Потом можете поступать как вам велит долг.

- Но мы просто вынуждены подчиниться, когда у вас в руках оружие.

- Я тоже выхожу в Тинюгале, - заспешила Лариса.

- Тогда и я выйду, - чего-то испугался мужчина.

- Зачем же? Поедете дальше. Мы вас можем даже связать, чтобы не было никаких подозрений.

Мужчина задумался. Теперь он был совсем не деловой, а жалко взъерошенный, наверное, это присутствие и поведение Ларисы заставляло его петушиться.

- А пока я всё-таки привяжу вас к столику, - решил я.

Я разорвал ещё одно полотенце и попросил его положить руки на стол. Он скорее всего прикинул, что так и для него будет лучше и поэтому сразу подчинился. Я привязал его руки к железной подпорке стола, и теперь всё зависело от моих актёрских способностей.

 

Посему, я без колебаний решил изобразить из себя ветерана какой-нибудь только что отгремевшей войны. Тем более, я обладал внешностью генерала Лагоды и чувствовал некоторую потребность отдавать приказания.

Заткнув сотруднику рот кляпом из очередного полотенца и приказав обоим сидеть смирно, я, прихрамывая, вышел в коридор и отправился к проводнику. От выпитых таблеток в голове моей звенел вакуум, что безусловно способствует лёгкости вхождения в образ.

Я представлял себя стреляющим из пулемёта по мультипликационным фигуркам людей, которые, как и я, надеются выжить в шулерской игре со смертью. Что у меня было - камни и трава, я сам, лежащий под небом, вышедший из глубины времени - совершенный организм, умеющий посылать куски металла на далёкие расстояния. Я ел штык-ножом из банки тушёную говядину, и мои немытые пальцы держали кусок несвежего хлеба. Мои уши болели от минных разрывов, и по сигналу командиров я вставал в строй и принимал уставные позы. Тогда же я прозрел, что не для приказаний родился. И мне захотелось бунтовать так, чтобы если бы я и погиб, то за своё - за свои ошибки, за свой бред или за свой смысл. Мне захотелось искупить утерянное время своего служения господству надо мною же. И теперь я готов умереть за любой свой поступок.

С таким гонором я захожу к своему сверстнику-вагоновожатому, выгадывающему рублики на испитом чае и говорю тоном, не терпящем возражений:

- Слушай, браток, я тут хочу отдохнуть с девчонкой, так что ты в моё купе не стучись. Соседей я отправил в ресторан, а через полчаса мы сойдём в Тинюгале. Вот тебе компенсация за тишину, - я положил на столик половину всех своих денег, - ты всё понял? А теперь беги в тамбур и убери осколки, там какой-то алкаш бутылку разбил.

Проводник сгрёб деньги и, заявив, что всё будет, старик, нормалёк, умчался с веником и совком в тамбур. Там действительно валялись осколки.

Я тем временем сунул руку в карман его куртки и достал оттуда наружный ключ от всех без исключения купе. Похлопав вернувшегося проводника по плечу, я поспешил обратно, и каково же было моё изумление, когда я не обнаружил сотрудника прокуратуры на своём месте. Лариса плакала, вернее на щеках у неё было по слезинке.

- Где он? - спросил я, лихорадочно разрабатывая новый план действий.

Лариса показала на окно.

- Он пытался залезть на крышу и сорвался. Я говорила ему, что это бессмысленно.

- Он разбился?

- Я не знаю. Всё как во сне. Он скатился под откос и больше я его не видела.

- Довыпендривался! - выругался я. - И какого чёрта ты его развязала!

- Он сказал, что меня могут привлечь как сообщницу.

- Ага, а сам хотел тебя здесь оставить на съедение мне - разъяренному убийце.

Что мне в ней нравилось - она смотрела на меня без страха, её больше пугало раскрытое окно.

- Видишь, что этот старый пёс натворил, - кивнул я на прикрытый труп, - хорошо, если любитель тортов остался жив, а если гробанулся - то тебя теперь тоже будут разыскивать - и будешь доказывать, что ты самая лояльная гражданка Глюкомании.

- Какой Глюкомании?

- Есть такая держава.

Мне было не до просвещения. Я вспомнил, что разрядил всю обойму. Бедный сотрудник то ли не учёл этого факта, то ли не надеялся на благоприятный исход борьбы. Я открыл сумку и достал новую обойму.

- Вы собираетесь опять... - ватным голосом прошептала Лариса.

- На всякий пожарный, - и я понял, что она хотела спросить, - жить ты будешь, Лариса, долго. По крайней мере, умрёшь не от моей руки. А стрелять мне больше ни в кого нельзя. Разве что в воздух, чисто психиатрически. Собирай вещи и давай всё протрём здесь.

Мы разодрали последнее полотенце и принялись протирать стол, лавки, шкафы и стены.

- Такое впечатление, что это ты прибила старика.

- Не нужно об этом, - попросила она и принялась тереть своё сиденье.

- Ты к кому едешь?

- К друзьям.

- Тебе придётся вернуться обратно. И лучше всего на перекладных. Тебя никто не найдёт, я тебе гарантирую.

- А как же вы?

- Буду лечить ногу. Мы уже подъезжаем. Ты выйдешь первая и возьмёшь у проводника билет. Главное, побольше улыбайся.

 

 

2 (3) Женское чутьё иногда меня поражает

 

 

Женское чутьё иногда меня поражает. По её глазам я увидел, что она не то что сочувствует мне, а попросту совсем не принимает за убийцу.

Вообще-то все женщины ощущают исходящее от меня притяжение, но не все правильно его трактуют. Кто считает, что это сексуальная энергия, кто говорит, что это сила воли или излучаемая жажда жизни, а кто полагает, что это творческое поле. Всё это в каких-то пропорциях конечно присутствует. Но без ложной скромности говорю - ощущение излучения - обманчивое чувство, потому что на деле его может не быть совсем, а есть желание самоистребления - всасывающий процесс, подобный притяжению коллапсирующей звезды, когда поглощаешь всё, попадающее в зону видимости. Вот только не всё принимаешь, выбрасывая из себя языки разрушительного пламени.

Но об этом мы ещё поговорим. Пока же нам предстоит подобру-поздорову покинуть шизофреническое купе - это дьявольское препятствие, хитроумно расставленное на пути в действительность.

- Лариса, - дружески сказал я. - Я генерал Лагода, имеющий особые полномочия. Ты оказалась свидетельницей покушения на меня. Эти двое, - я показал на труп и окно, - сообщники. И они просчитались.

Мне не составляло особого труда запудрить девчонке мозги. У бедняжки они еле выдерживали подобное напряжение. Она лихорадочно накручивала на палец волосы, так что мне было её искренне жаль. Но на войне как на войне - особо сочувствовать не приходится.

- Приехали. Делай, как договорились, и ничего не бойся.

Я подал ей её рюкзачок и открыл купе. Она ушла.

Поезд останавливался.

Что-то задержало мой взгляд, когда я взялся за сумку. Я ещё раз посмотрел на это что-то и вздрогнул.

Там, где одеяло сползло с трупа, я увидел какую-то нечеловеческую конечность, покрытую шерстью.

Сначала в голове у меня пронеслась ассоциация с куском черепа и человеческим скелетом, но ещё через секунду я сообразил, что это далеко не так.

Я ещё мгновение не решался взяться за одеяло, но пересилив себя отдёрнул его и увидел окровавленный труп какого-то волосатого животного - и у этого чудовища был длинный гадкий хвост!

Холодея, я быстро бросил одеяло обратно, вышел вон и закрыл купе украденным ключом.

Мне оставалось отдаться на волю случая и быть готовым к тому, что на Тинюгальской платформе меня уже с нетерпением встречают.

 

Вера-надежда-любовь - вот что остаётся ещё у меня на вооружении. И только в таком триединстве можно передать чувство, которое задерживает нас на Земле.

Я всё не понимал, почему какая-то абстрактная Любовь правит миром.

Данте Алигьери мне это очень активно внушал, потом христианство да и все женщины. И когда я однажды оказался на грани потери веры и надежды в завтрашний день, когда у меня не было шекспировского желания быть, тогда-то я и понял смысл этого давнего триединства - надежды-любви-веры.

Любая конкретная или абстрактная любовь без надежды и веры предельно утилитарна и имеет корыстные и лживые устремления. В последнее же время под любовью подразумевают обычную физиологическую потребность. Знавал я даму, которая всегда бряцала этим словечком и не могла жить без него. Она писала стихи и попадала из-за неразделённых чувств в дома умалишённых. Она постоянно любила. И что же? Её любвеобильность сначала сделала из неё проститутку, потом обычную лицемерку и, наконец, домохозяйственную самку, выколачивающую из своего тупого мужа мещанское бытие. И это отнюдь не самые резкие эпитеты, характеризующие бывшую рабыню любви. У неё не было веры в то, что люди передвигают горы, она не желала надеяться на книжные миры и принимала за истинность только то, что можно было потрогать и пощупать.

Я её обвиняю, и ещё как, ибо от таких носительниц фальшивых эмоций мир всё быстрее катится в тартарары. И пусть бы покатился вместе с подобными ей, если бы они не увлекали за собою наивные и неоперившиеся создания. Таких, как Лариса, например.

Какой-нибудь совсем раскрепощённый рассказчик не удержался бы попользоваться суровой ситуацией в купе, и, нагромоздив мистических символов, устроил бы очистительное оплодотворение этой случайной девушки. Как же - такая смелость щекотала бы нервы слушателей и указывала бы на глубинный космический жизнеродящий прародительский смысл. Кровь, оружие, труп, связанный прокурор, неведомая сила, раздвинутые ноги девушки, несущийся поезд и над всем этим - космос - как необъяснимый покровитель беспрерывного оплодотворения живой материи.

В подобном представлении может быть и присутствует любовь, но нет никакой надежды и верить не во что. Разве что родится какой-нибудь уродец с гипертрофированным желанием любить всех ближних и дальних в самом пекле боевых действий...

И не радости, и не смысла хочу я, а безмерного состояния, которое бежит вслед за шариковой нитью непредсказуемого словесного волшебства. Это и есть вера-надежда с любовью.

И тогда можно понять смысл выражения "язык не поворачивается". Тому есть три причины: либо ты не дозрел, либо боишься, либо преступаешь предел. В последнем случае всегда находятся охотники повернуть язык так, чтобы всё-таки наступил беспредел, и тогда они сокрушаются и говорят, что лучше наврут с три короба, чем останутся с истиной. И если мне напомнит Ядид, я постараюсь объяснить, что это за "истина".

 

А пока же Тинюгал, древний город моих мечтаний.

Долго же я сюда добирался, как тот ребёнок, всю жизнь стремящийся вернуться в родное чрево матери. Кстати, именно там, в чреве,  Лариса научилась наматывать волосы на палец. И теперь это уже научно доказано.

Я говорю ей об этом, хромая по платформе, на которой нас, к счастью, никто не ждёт. Проходя мимо пустой вокзальной урны, я бросаю в неё краденый ключ.

- Ты там играла, блаженствуя от тайного одиночества и никогда не думала, что тебя будут тянуть оттуда на этот хлопотный и людный свет.

Лариса смущается и, по правде говоря, я впервые замечаю как она выглядит.

Это в поезде она почему-то представлялась мне белокурой. Зигмунд Фрейд приписал бы мне какой-нибудь свой сексуальный комплекс. Он бы сказал, что моя мать в моём внутриутробном детстве обесцвечивала волосы и посему в экстренной ситуации меня обманывает зрение, или же отметит, что первая моя пятилетняя любовь имела белокурую головку. И ведь же будет прав, чертяка! Всегда-то он тут как тут со своими либидо. И на всё-то у него жизнерадостный ответ. Как не преклоняться перед таким чародеем! И я почтительно кланяюсь.

- Что с вами? - спрашивает Лариса.

- Да так, помянул одного знакомого основоположника. А ты-то чем вообще занимаешься?

И пока она охотно выкладывает мне сою биографию, я продолжаю рассматривать её.

Она невелика ростом, черноволосая, подвижная, с неотразимой улыбкой и вполне пропорциональными формами. Ушки несколько торчат, губы средние, носик восточный, и вообще - восточной примеси достаточно.

Неожиданное в том, что она - полная противоположность той, что была в купе. Где ты, мой психоаналитик? Как ты объяснишь все эти перевоплощения?

А вот с одеждой я затрудняюсь. Никогда не запоминаю, во что одеты люди. То, что она была не в брюках - это точно. Ко всему прочему стояла осень, и её одежду скрывала куртка. Кажется, у неё был шарф, ну и этот самый рюкзачок, который я очень хорошо запомнил. Она его несла на одном плече и ступала эдак легко и целеустремлённо.

Стоит мне посмотреть на идущую женщину, и я издалека определяю коэффициент её женственности. По походке. В данном случае коэффициент был высокий.

Она с обидой поделилась, что развитые подруги называют её мещаночкой, а остальные пророчат ей сладкую жизнь домашней кошечки. Я сочувственно хмыкнул. Заглядывая мне в глаза, она поведала, что является театральной журналисткой, на что я, кивнув, понял, что она безбожно врёт. И всего она наговорила мне три короба. Мы уже полчаса сидели на скамейке в привокзальном сквере, и она, лузгая семечки, несла чушь, милую моему скитальческому сердцу. Я понял, что она не желает со мной расставаться и, воспользовавшись лирическим времяпровождением, стал миролюбиво размышлять, с удовольствием слушая её приятный голос.

- Я буду тебя называть Зарой, - говорю я Ларисе, испытывая острую потребность в обновлении. - Тебе подойдёт это восточное имя, тем более, что для меня оно исполнено скрытого смысла.

- Хорошо, - легко соглашается она.

И мы продолжаем следить за прохожими, я бы сказал, лакомясь исходящей от них теплотой.

 

Я знал много городов и видел величественные небоскрёбы, унылые хижины, романтические замки, воздушные мосты. По воле воображения я бывал всюду, и не раз мне приходилось встречать умных добрых людей. Они вспомнят меня, если покопаются в своих снах и мечтаниях. Они многое мне дали и через них я обрёл плоть и силу.

Но эти люди всегда были глубоко несчастны, даже тогда, когда старались казаться счастливыми. У них был труд, и они его боготворили. Он их спасал, он их возносил над толпой и суетой, он питал их ум и благородство. И всегда я им боялся сказать:

 что ваш труд, если он всего лишь след мамонта на окаменевшем известняке, если он не выводит вас к тому, чего нет, не было и не будет;

что ваше благородство, когда оно ещё более увеличивает дистанцию между двумя моралями, вызывая ненависть одних и отчаянье других, тех, кому будет служить ваш ум, когда из него сделают очередные пилюли послушания.

Я избегал говорить им это. И искренне восхищался их мастерством и профессионализмом, преклоняясь перед ловкостью рук и оригинальностью решений.

Когда-то был лозунг - искусство ради искусства. А теперь я увидел во что он вылился - профессионализм ради профессионализма - самое извращенное и убийственное заблуждение из всех, что мне приходилось встречать. Отсюда такое количество мракобесов в Глюкомании. Отсюда всё шиворот навыворот.

А уж когда революционная мысль находит своих профессионалов, то пощады ждать некому, ибо профессионал - это всегда лошадь, несущаяся по ограждённому пути к вожделенной кормушке с овсом. Можно изумляться лошадиной грациозности, силе, ловкости, упорству, но подождите, отойдите от забора, посмотрите на эту непредсказуемую вселенную, в которой обманчивым  порядком управляет хаос, где сегодня тишь и гладь, а завтра катастрофа и грохот, где есть одно лишь чувство - оплодотворить самого себя ради воцарения невообразимого.

Тогда можно будет понять, что мастерство - это растительные корни, пущенные в благодатную или скудную почву. Это язык, с помощью которого реализовывается чувство, он становится немым, когда оно обретает власть. Так отмирают корни, когда созревают семена. Так творения нынешних мастеров попадают на музейные полки потомков. На чём и заканчивается благодарность, ибо когда-нибудь в немногих из потомков  эти творения пробудят мысль о несостоявшемся дерзновении, загубленном обессмысленным совершенством мастерства. Но о чём сожалеть, когда есть и были те, кто не стремится к совершенству и показательным образцам, когда в неправильных и поспешных линиях оживает новое чувство, вслед за которым раскрываются горизонты новой жизни - и опять же – коей  нет, не было и не будет.

И если это влечение вам покажется безумным, то садитесь в поезд и приезжайте в Тинюгал, где тоже пока нет изобилия и порядка, но есть - атмосфера, в коей можно раствориться, как в бездонном океане блаженства.

А потом...

 

 

 

2 (4) Потом нужно вставать и идти

Потом нужно вставать и идти на поиски эликсира, могущего избавить меня от проклятых болей в ноге.

Теперь я вновь испытываю азарт активности, тот подъём, когда нужно выжить, успеть, рассчитывать, упредить... чем и занимаются жители всех развитых стран. У меня куча забот, и я говорю Заре:

- Ты можешь не уезжать отсюда, но сейчас мы должны расстаться.

Я вижу, как дрогнули её детские губки.

- А здесь у моих друзей есть один знакомый врач, - хитрит она, но я исполнен непреклонности.

- Я тебя разыщу, если понадобишься.

- Возьмите адрес, - делает она последнюю попытку.

Я говорю "не нужно" и ковыляю к остановке автобуса.

Маршрут я выучил наизусть и знаю, что сюда подойдёт "пятёрка". А когда оборачиваюсь, то девушки уже нет, и мне становится приятно от её обидчивости. Я только сожалею, что не успел ещё раз полюбоваться на её походку.

Возможно, в тот самый момент я и решил жениться на Заре, иметь от неё детей и пополнить свою бесконечную биографию годами пребывания в Тинюгале.

Да, бывает так, что попадаешь в сферу воздействия чьих-нибудь мечтаний. И тогда несёт по течению. Я становлюсь игрушкой и до поры до времени помалкиваю, не подавая признаков жизни. В таких случаях мне обычно садятся на шею и начинают проверять её крепость, подпрыгивая и понукая. И тогда я начинаю понимать, что запросы у наездника завышены, и что он легко мог бы обойтись без возвышенных чувств и дорогостоящих истин. По крайней мере, без них он ничего бы не потерял, а возможно, наоборот, приобрёл бы средний достаток и устойчивое положение на загривке общества, где мечтать уже не приходится.

Вот и в Тинюгале я попал под определённый мне кем-то жребий. Я был ведом с первых шагов и почувствовал это.

Во-первых, на меня снизошла беспечность, и я не беспокоился, что со мной может случиться что-то нехорошее. Тревожность и бдительность - эти два моих вечных спутника оставили меня и, наверное, умчались в том преступном и безумном поезде.

Во-вторых, я как-то легко и свободно самоуглублялся в анализ тем и явлений, до которых ранее никогда не доставало времени. Мне словно предоставили лабораторию, где я мог располагать разнообразными элементами и соединять и разъединять их в любых соотношениях и количествах.

И поэтому у меня было ощущение полной свободы. Я не хочу сказать, что Ядид с Филосом никогда не давали мне подобное испытать, но чтобы вот так - в городской реальности, одному - это было давным-давно, в годы забытой юношеской наивности.

И конечно я не удивился, когда в номере на столе увидел бинт и мазь, воздействие которой принесло мне скорое облегчение.

Стоит ли добавлять, что документов в гостинице у меня не потребовали.

Я улёгся на кровать, вытянул больную ногу и фантазировал.

Я придумал, что в погребах города Тинюгала стоят огромные бочки, в которые загадочное население сортирует выжимки добра и зла, испытавших судьбу людей. Я мог представить, какая это тяжёлая и ответственная работа: видеть зло там, где полагалось добро и наоборот, учитывая все причинно-следственные связи, породившие поступок. По крайней мере, необходимо точно знать - являлся тот или иной пациент чьей-то марионеткой или же был выдумщиком живых кукол, или дёргал за верёвочки, прикинувшись или на самом деле являясь обожателем театральных зрелищ. А потом уже всё это распределить по бочкам, закупорить их и ждать таинства, когда напиток созреет и его можно будет разлить по бокалам.

Я бы с удовольствием попробовал его, и, закрыв глаза, представлял его аромат и вкус, облизывал пересохшие губы - пока незаметно не уснул, продолжая уже во сне гулять по Тинюгальским погребам...

 

Когда на следующий день я проснулся, то понял, что в Тинюгал попадают не все люди. Их вообще высаживается в городе очень мало. И не только потому, что он маленький.

Бывает, что человек с великим трудом соберётся сюда к своим родственникам или должен отметить здесь командировку. Но тут же на него обрушиваются всяческие несчастья - он может потерять билет, деньги, вещи, он может запить, проспать остановку или вообще - передумать сюда ехать. И такой нежеланный гость ни за что не высадится в Тинюгале, а если будет страшно настаивать, то может быстро лишиться представления о том, что такой город действительно существует.

Так что не считая меня и Зары с нашего поезда сошли ещё трое: Бага, Баязида и Баст.

У них, наверное, были какие-нибудь простые имена, но я легко и естественно навесил им новые.

Последний - Баст был мне немного знаком, я его изучал до поездки и знал, что ему чуть за сорок, он грамотей и искуситель женских сердец. Всегда такой подтянутый, коренастый и компанейский, он занимал должность главного редактора "Тинюгальских хроник".

А о Баязиде и Баге я мог пока сообразить следующее - первый был представителем известного шахского рода и знал всех своих предков по именам, держался очень робко и был жутко застенчив.

Бага же являл из себя образец беспардонного бродяги, не имеющего ни одной родной души на свете. Его когда-то подбросили к дверям квартиры, но завести у себя это самоуверенное и нахрапистое существо никто не решился, так что взрастило его государство и нужно сказать - не прогадало - ибо из него получился живучий и напористый боец, кому угодно в любой момент готовый заявить своё мнение.

Все трое быстро сошлись за ресторанным столиком в поезде и прибыли в Тинюгал навеселе, договорившись встретиться назавтра у Баста.

Я краем уха слушал их весёлый разговор и решил не упускать их из виду, в надежде, что со временем смогу познакомиться с ними поближе, тем более, что все они приехали сюда надолго. Бага решил в очередной раз жениться и основать своё дело, а Баязида устал от шумных городов и от грозной наследственности, постоянно терзающей амбициями величественных предков.

Всю эту информацию я снял, посмотрев на их внешний вид, и вот теперь наутро гадал: почему Тинюгал так легко впустил в себя этих двоих новеньких? Какая здесь логика и, интересно, как они воспримут Тинюгальские улыбки?

Нога моя стала сносной, опухоль спала, и разглядывая своё чужое лицо в ванной, я вспомнил о мази, оказавшейся в моём номере. Вчера я воспринял это естественно, привыкнув к чудесам Филоса и Ядида, но они исключены, тогда кто же здесь мог об этом позаботиться? Значит кто-то знал о моём приезде и знает о случившемся в купе?

Такая чехарда неожиданностей начала меня раздражать. Я здесь, понимаете, настроился на наивность и искренность, только-только вздохнул воздухом свободы, и вновь эти невидимые глаза и уши. Я согласен быть ведомым в чужих владениях, но не до такой же степени!

Наверное, я слишком доверился новым ощущениям и потерял бдительность, так что даже жениться надумал. Мне необходимо взять себя в руки и не отвлекаться на всяческие варианты многолетнего жизнеустройства. Всё должно быть подчинено проникновению в естество Лагоды, который с минуты на минуту прибудет.

 

Куда деться от этих вечных ожиданий! С младенчества известна мне их волнительная сладость, грозная неизбежность и ностальгическая тоска.

Весь мир нанизан на чувство ожидания, как кусочки баранины на шампур: Кушать подано! Хоть бы пришла! Поезд отправляется! Конец рабочего дня! Примите соболезнования! Вы свободны! Сюда нельзя! Только попробуй! Ты у меня попляшешь! Наконец-то! - И любой эмоциональный подъём - это исполнение одних ожиданий и зарождение других.

Но не будем размениваться на мелочи. Инстинкт ожидания имеет более величественное значение. Это мы этот инстинкт старательно обмишуриваем, подпитывая социальным благополучием и житейской удачливостью, вместо приношения ему тех дерзновений, которые бы действительно его удовлетворили.

Так же как инстинкт продолжения рода может уменьшаться до элементарной похотливости, так и инстинкт ожидания перемены бытия сплошь и рядом подменивается на приобретение мягкой мебели.

С тех пор, как люди снизили потолок своих возможностей и стали вить на Земле огромное безалаберное гнездо, я понял, что они не собираются осваивать небо. Они мне говорили: "ходи ножками". Я ходил, полагаясь на некую коллективную разумность. Она мыслилась многочисленнее меня и только поэтому претендовала на мудрость, до коей, якобы, никакой отшельник не дорастёт.

Как глупы мои родители! Бесконечно разжиженный мозг у моих педагогов! Как слабоумны власть и любой её представитель! Животная хитрость - вот их изворотливый ум. Как не наступи на него, он выскользнет куском состарившегося обмылка и станет утверждать, что это от него вся чистота в мире. Чего он может ожидать, кроме путешествия в виде грязной пены по лабиринтам вонючей канализации. А когда им становится плохо, они твердят, что нужно сменить одних на других и тогда вновь будет в достатке новых кусков мыла.

Самые смелые из них призывают революцию, даже не понимая как при этом глупо и бездарно выглядят. Какая революция может излечить коллектив от патологической глупости? И когда собираются трое действительно умных людей, все вместе они уже представляют жалкое и карикатурное зрелище - потому как их ожидания становятся разумениями какого-нибудь хозяйственного куска мыла о загробной жизни, а их индивидуальный ум улетучивается под зноем совместных решений - таков закон инстинкта ожидания - или всё твоё или довольствуйся услугами цивилизации. Она тоже предлагает массу возможностей, так же, как и болтающиеся во все концы молекулы водорода, по коим бежит к своей цели одинокий отчаянный корабль. И что ему до удачливости молекул! Был бы попутным ветер да весело бы надувались паруса!

Я взбунтовался. Пламя этого бунта обожгло мою плоть и она сделалась иной - она полюбила огонь и стремится к нему, направляя все мои помыслы к ожиданию горения. И когда познание сгорало в моей душе, я называл это вдохновением, и тогда мои ожидания оправдывались, я видел, как воздушные пространства, согретые теплом души, уносят призраки моих созданий за пределы пылающих ожиданий.

И что мне до глупых хитростей толпы, которая, углубляя гнёзда, не ведает, что роет себе последнюю братскую яму. Есть звёзды-кладбища, на которых воспетая мудрость большинства обрела своё высшее назначение - она осталась в своём монолитном большинстве и вытравила всякий несогласный голос. Большинство провалилось под собственной тяжестью в разбазаренные пустоты звезды, и все родители, педагоги и властелины умолкли. И так хорошо, так тихо теперь на этих гигантских пространствах!

"Эх вы, тараканы, - думаю я, закрываясь в ванной, - ну зачем вы расстреливали поэтов, когда они бы всё равно покончили с собою сами, насмотревшись на вашу тараканью возню!"

Я открыл воду, забрался в ванну, устроился поудобнее и положил на колени тетрадь.

Честно говоря, ожидая Лагоду,  я не смог приготовить вразумительных объяснений по поводу причин моего с ним сходства.

Направляясь в Тинюгал, я хотел изредка с помощью его внешности добывать необходимую информацию, но так как гадкий старик уничтожил зеркало - своего лица у меня теперь не было, я оказался в ситуации самозванца, и в самый последний момент понял, что не готов к этой долгожданной встрече.

Или тут было другое? - когда самый лакомый кусок откладывают на потом...

Так или иначе, я услышал, как в номер вошёл человек и стал в нём располагаться, по-видимому, сообразив, что его сосед занят гигиенической процедурой.

Я печально вздохнул, открыл тетрадь, предложенную Филосом и стал читать:

 

 

 

 

3. Первый отчёт генерала Шока (1)

 

 

 

"В Тинюгал я планировал съездить на сутки. Переночевать и назавтра быть в Москве. После встречи с президентом я только о нём и думал. Всю дорогу пытался влезть в его шкуру и докопаться до причин его мучений. То, что ему мстили, не выходило у меня из головы. И как-то вычурно мстили, хотя могли бы, при всех своих невиданных возможностях, проделать что-нибудь более существенное – например, сделать из него посмешище, выставив его странности на всеобщее обозрение.

Значит были тому причины, чтобы никто не видел, как ему приходится. Огласки они, вроде бы, не хотели. И что такое "они", может быть это "он" или "оно", "она".  Как-то не приписывается такой размах к единственному числу. Но вполне допустимо, что это "он". Какая-нибудь абстрактная беспричинная сила мною тоже учитывалась. Ну, например, стихийное энергетическое образование вокруг личности президента, которое не имеет конкретных целей, а лишь отражает что-то в нём или же вовлекает в его мозг образные сферы. Тогда это - "оно", задавшееся не менее важной задачей, чем те, что ставит изощрённый человеческий ум.

Хотя президента на самом деле никогда не было, как я ему и заявил на приёме в Кремле, но у меня всё-таки возникло сочувствие к человеку, находящемуся в президентской оболочке и на первых порах я действительно хотел ему помочь.

Но моя болезнь утраты времени при въезде в Тинюгал обострилась.

С глубоким равнодушием я созерцал смену одного президента другим, и все их телесные и душевные недуги казались мне жалкими капризами в сравнении с издержками становления свободной человеческой души. Может быть президенту мстили похеренные им юношеские идеалы? Какое дело мне до этого, если он сам того захотел.

 

Вон, предприимчивый Стукачёв, заработал на чудесах политические дивиденды. Я его не забыл посетить и узнал массу любопытных вещей.

Распиленное дерево, конечно, исчезло.

Загадка в том, что никто полёта Стукачёва не видел. Не было свидетелей и всё.

Вбежавшие в кабинет застали уже финал - ель с оторванными сучьями, пахнущую хвоей.

Я опросил всех, и они как-то скептически отнеслись к возможному полёту, мол, Стукачёв мог всё это подстроить - так намекали они, боясь сказать открыто. Но зачем ему себя компрометировать? - задавал я вопрос. И они опять намекали: дескать, прославиться хотел. Так говорила охрана. Секретарь же Стукачёва намекнул, что это были козни, и чьи бы вы думали? - какой-то только что образовавшейся партии. По-моему, он просто больной, этот секретарь.

И бог с ним, я всё-таки дознался у той же охраны, что дерево, распиленное в кабинете электропилой, долго лежало в виде чурбаков на хозяйственном дворике, а затем было вывезено на машине. И что в тот грузовик садился сам Стукачёв.

Я, конечно, с самого начала знал, что он лжёт, когда говорил, что не знает о судьбе дерева, и поэтому попросил своих ребят обследовать дачу Стукачёва.

Чурбаки они нашли в подвале, в большом холодильнике, но не все, а только часть их. Потом открылось, что Бартоломей Чувыныч возглавляет что-то типа секты, членам которой и продал часть "божественных" чурбаков за хорошую сумму. Ребята сказали, что покупатели ставят их у себя в квартирах на почётные места на манер языческого фаллоса или же сами продают по кусочкам желающим.

Но что примечательно, Стукачёв стал брать с собой на встречи с братией по несколько фальшивых еловых дисков, которые сам напиливал на своей даче. А подлинники, по-видимому, решил попридержать до лучших времён.

По ходу дела я уже перестал удивляться его проделкам и решил не осведомлять начальство о перевоплощении летуна. Потому как не хотел втягиваться в это банальное расследование. У меня на него не было времени.

Я только попросил сделать анализ древесины и по возможности определить в каком регионе могла произрастать ель. Оказалось, определить это можно с абсолютной точностью. В каждом климатическом поясе любое дерево имеет свой особенный состав древесины, и существуют несколько видов ели, а наша путешественница растёт только в районе Байкала и относится к записанным в Красную книгу.

Мне указали место на карте и ничего не оставалось делать, как вылетать в Иркутск.

 

Хорошо тем, кто имеет план действий, они по утрам встают бодрые и знают, что лягут спать довольные прожитым днём. А передо мною всегда белый лист, полная неизвестность, и тело моё и мозг мой идут по тропам неведомого.

Решение задачи начинается в таких глубинах, куда не проникает моё сознание. Оно здесь бессильно, так как работает всё моё существо, анализирующее ситуацию и всю незримую паутину нитей, связывающих мою плоть с остальным миром. Какие-нибудь совершенно отвлечённые цвета, запахи, предметы, слова могут подтолкнуть меня к ассоциациям, поступкам и решениям, рассудком необъяснимым, но как потом оказывается - быстро выводящим к цели.

А чтобы так происходило, нужно заставить себя вызвать внутреннее напряжение, некое волевое состояние, когда ты один - первый и последний.

Перед тобою краски и полотно. Что заставляет тебя выбрать именно этот цвет и провести именно эту линию? Никакого замысла, никакой задачи. Это цвет и линии вызывают ассоциацию, либо сами ведут сюжет, тогда уже главное - успеть зафиксировать всё то, что они подсказали. Воля творчества заполняет всё тело и в нём возникает особое необычайное живое чувство - игривое беспечное существо, королевствующее в эти моменты над всем организмом...

Такие моменты неизмеримы временем, они открывают окно в иное существование - там всё подчинено тебе, всё тобой любимо и всё тебе дорого. Там настоящий огромный дом твоего чувства, там оно отдыхает, ожидая, когда его вновь позовут в поход за радостными приобретениями...

Я всегда ждал настоящего и достойного Дела. И с первых же минут знакомства с рукописями тинюгальского отшельника понял, что моей судьбе приоткрылись просторы страны, о которой могло лишь предполагать моё воображение. Я не знал туда дорог, я не знал её жителей, я не знал их устремлений, но что-то произошло во мне, когда я услышал голос чувства, дошедший до меня оттуда, и заболел тоской по нездешнему.

И от меня заражались другие. Все те, в ком есть хоть малая частичка особого чувства. Острое ощущение одиночества - первый симптом этого недуга. Желание этого одиночества и страх перед ним. И чем сильнее бежишь от него, тем быстрее его достигаешь. С вершин этого одиночества всякая общественная деятельность видится пустой и смехотворной. Пустота наполняется звоном, от которого воет испуганная душа. Смерть становится прекрасной женщиной, а приближение к ней райским блаженством. Смерть становится настоящей женщиной, которой хочется отдать всего себя.

И если бы не Ядида, Владивостокский  вояж окончился бы трауром по утопшему полковнику Шоку. Болезнь не прошла, но я с ней сжился, мы сделались неразделимы, а моё одиночество стали посещать необыкновенные сны.

Другой на месте президента воспринял бы свою обновлённую жизнь с благодарным любопытством и поселился бы в ней, как новоиспеченный сумасшедший. Зачем ему разум, если все деяния политиков порождают фарс. Зачем ему история, если потомки все равно соорудят из неё банальнейший миф.

Я видел почерк президента - это почерк пустоты. Я слышал его голос - в нём образ шута, у которого со всех четырёх сторон нацеплены маски. Кто бы ни был Приходящий к нему - я оставляю своего президента с самим собою. Он мне неинтересен.

 

... Я живу в Байкальской тайге один. Я считаю деревья.

Три дня назад меня высадили в самую глушь.

Здесь нашлось зимовье для моих раздумий.

У меня всё есть - провизия, охотничье снаряжение и желание здесь быть.

Эти три дня - как отдельная от моей биографии жизнь. Это жизнь другого человека, где было другое рождение, иные мысли и чувства. Я произвёл на свет самого себя. Состояние это когда-нибудь кто-нибудь опишет.

Мой лес - это состарившийся бог - он сын моря и внук солнца.

Как и все старики, он бывает капризен, но всё ещё многое помнит. Он любит поговорить и хотя что-то явно путает, его можно слушать часами.

Два дня я пытался ему понравится и ни о чём не просил.

Он подглядывал за мной постоянно. Даже в зимовье, где я спал, было слышно, как он рядом свистит своим носом, как обнюхивает каждую мою вещь. Я готовил себе на костре пищу и первую ложку всегда предлагал ему. Он дул на горячее и отхлёбывал только глоток, ссылаясь на сытость, как настоящий светский гость. Потом я заваривал чай, и тогда он уже не отказывался - всасывал пар из котелка и щурил глаза от удовольствия.

Часто он спал днём, разомлев на солнцепёке. И всё комариное войско сосало из него старческую кровь. Проснувшись, он чесал укусы и ворчал, что давно сидит без дождя, и что кому-то такое безобразие просто так не сойдёт.

А вечерами он спешил рассказывать мне о своей молодости. И всё его многолетнее молчание сонными образами и символами обрушивалось на меня. Я только успевал поддакивать.

Он уговаривал меня остаться и скрашивать его старость. Я обещал вернуться, ссылаясь на неотложные дела.

Время разбухло, как волшебное тесто, и по моим представлениям прошло несколько лет, прежде чем он решился показать мне дорогу к вырванной ели.

"Вот и ты, - сказал старик, - пришёл ко мне с корыстью. Смотрю, тоже всё что-то высматриваешь, таскаешься с какой-то потаённой мыслью".

Я сказал, что когда-нибудь вернусь просто так, что у меня желание найти дорогу.

"Ты тоже топотун и стремишься туда, где меня растоптали", - он обиделся, но столь велика была его заброшенная старость, столь невелики выбор и надежда на чьё-нибудь возвращение, что он всё-таки помог мне.

А может быть он рассчитался со мной за чай и за слушание его одиночества? Я не знаю, он отгородился от меня древесной стеной, сказав, что ему не запомнить всех тех, кто терзает его бесконечную старость.

Я стоял у заросшей воронки и ходил вокруг неё в поисках каких-нибудь следов.

И я бы никогда их не нашёл, если бы мне не подсказало воображение.

Я просто представил себе шагающего по тайге гиганта, который по какой-то прихоти вырвал из земли стариковский волосок - дерево, но так, что спящий старик даже не обратил на это внимание.

Тогда я стал искать его гигантские следы и нашёл едва приметные рытвины, в которых собралась дождевая вода. И если судить по манере его ходьбы и по верхушкам наклонившихся деревьев, то можно было бы предположить, что это огромное существо держало путь на запад.

Почему-то вполне естественно и спокойно я воспринял факт его существования, помнится только вздрогнул, представив, что со мною бы произошло, если бы мне ещё удалось найти следы Ядиды.

 

Старый ворчун тайком отправился провожать меня к Байкалу. Я шёл добрую половину дня и слышал за спиной его усталое покряхтывание. Всё-таки мне удалось ему понравиться.

На пустынном берегу он решил проститься, но уже не просил меня возвращаться, а лишь крепко ругал нынешнюю молодёжь.

В Иркутск я добирался по воде. И стоя на палубе катера, ощущал в себе дар старого леса. Он всё же исхитрился вложить в меня волшебное качество - я понимал голоса чаек, слышал разговоры волн и считывал с деревянных предметов письмена человеческих прикосновений, а ветер приносил ко мне обрывки таёжных насыщенных снов.

В Иркутске я понял: чем больше души растратишь, тем больше в неё войдёт. Так змея меняет кожу, а улитка раковину.

Прощай, Иркутск! Когда ещё дороги приведут меня на твои кривые улочки.

Я возвращаюсь другим человеком, и если кто-нибудь скажет, что я свихнулся - он будет прав. Мне претит плотское здравомыслие. Мне стали чуждыми человеческие законы и все эти хлопоты по установлению культуры и порядка.

И когда народ говорит "правда", я уже знаю, что он лжёт. И когда любители изящной словесности показывают мне шедевр, я вижу, что они подсовывают мне шутовскую подделку. Посещая музей, я чувствую, как стены и вещи испускают запах бутафории и фальшивки.

Это всё они, добропорядочные граждане, подгоняют жизнь под свои выпуклые телеса. Это они соорудили истину, будто человек должен заботиться о потомках и продлевать своё динозаврово существование в утробную бесконечность. Это им нравятся правители и судьи, вышедшие из нужды и бездарности. И это им поперёк горла любое заявление об исключительности, любое слово, говорящего им: "чернь".

И только в противопоставлении им жизнь начинает наполняться смыслом. Бескрайние горизонты раскрывает передо мною тот затравленный ими смысл...

 

 

 

3. Первый отчёт генерала Шока (2)

 

 

 

Ну да вернёмся к событиям.

В Москве мне сообщили, что президент справлялся обо мне и повелел, чтобы я сообщил ему о своём возвращении. Начальство потребовало дать отчёт о поездках и о ходе дела с поимкой грабителя Фонда.

Я обещал отчитаться после Тинюгала и уехал на дачу. Там сжёг всё, что касалось моей персоны: письма, фотографии и все автографы. Квартиры в Москве у меня нет, а на даче всё казённое; так что расчёты с прошлым не составили труда.

Я иммигрировал. Но не за пределы страны, а вовнутрь её.

У меня был паспорт на имя Степана Петровича Савельева, оставшийся после давнего забытого дела. Я наклеил фото своего двоюродного брата, с которым не имел сходства. Просто у меня не нашлось подходящей фотографии.

Навыки конспирации, преподанные в спецшколе, мне наконец пригодились. Три часа я ездил по Москве и пытался оторваться от слежки. Она началась с моего возвращения из Иркутска, и мне оставалось только догадываться, кто взял меня на прицел. Либо это президент, либо моё же ведомство.

Но следили они очень профессионально. Мне удалось их обмануть только после того, как в одном из подъездов я переоделся и загримировался под своего двоюродного брата, взломал дверь чьей-то квартиры и по балкону перебрался в соседнюю, где ошарашенному юноше объявил, что у меня сломался замок. Он беспрекословно выпустил меня на лестничную площадку другого подъезда.

Поймав такси, я поколесил по городу и уже на другой машине отправился в Тинюгал.

Конечно, лазутчик из меня получился никудышный, тем более, что мои сотоварищи знали о моём намерении ехать в этот город. Но я рассчитывал, что они начнут прорабатывать иную версию, посчитав, что я специально наводил их на Тинюгал.

При условии, если это мои сотоварищи. Если это ещё какое-нибудь ведомство, то ждать можно было чего угодно.

 

Небо над Тинюгалом потрясает! Я никогда не видел такого количества звёзд. Кажется, что над тобой сплошное сверкающее полотно.

Я стоял на окраине спящего города и смотрел в небо. Я смотрел из глубины ночи на самого себя. Я ждал себя там, в своём родовом городе звёзд. Мне это стало ясно-ясно.

Когда приходит озарение, мысли наскакивают одна на другую и тщетно хочешь каждой полюбоваться - удерживаются лишь слабые тени, сердце расплавлено восторженным жаром - это угли не сгоревших мечтаний, это воскрешение, подаренное тебе зыбким воображением, с которым ты уходишь к своим галактическим мирам...

Ты должен остыть, чтобы снова походить на человека.

Ах лес, мой старый лес, ты сделал меня счастливым. Мои сбивчивые слова бегут по твоим тропинкам и сыплются благодарным дождём. Ничего, старик, хотя бы тебя я смогу не дать в обиду...

 

Проходит ночь, и холодная ясность дня разоблачает во мне человека. Да ещё и при чужой внешности и одетого довольно нелепо.

Я зверски голоден, ни крошки после буфета в Иркутске. С гримом я уже смирился, а вот с голодом - нет. И я бросился на поиски пищи.

Если бы в Тинюгале оказалось изобилие дешёвых продуктов, я бы не удивился. По Земле бродит гигант и всё-таки где-то находит пищу. Или он обедает в Африке, заглатывая живых слонов и бегемотов? Скорее всего он питается камнями, их на планете так много, что хватит целой цивилизации ему подобных.

А в Тинюгале действительно всё дёшево и безумно вкусно. Кусочек чёрствого хлеба, два варёных яйца и стакан кофе - что может быть приятнее для голодного денди?

Тем более, когда всё это можно проглотить в обществе любопытного человека. Мы оказались с ним за одним столиком в привокзальном буфете. Кроме нас и бесстыдно зевающей буфетчицы здесь более никого не оказалось.

- Прошу извинить за бесцеремонность, но, кажется, вы тоже приезжий? - обратился ко мне товарищ по голоду, принимаясь за те же блюда, что и я.

- Так точно, я здесь всего два часа.

- Не правда ли, очень тихое и задумчивое местечко? Такой затаившийся и мечтательный городок. Я приехал вчера и вот целый день проходил, созерцая тишину и покой.

- И целую ночь тоже? - уточнил я.

- А как вы догадались? - смутился он. - Места в гостинице не оказалось, да и, по правде, я не хотел спать. Знаете, я по природе ночная птица. День вызывает во мне вялость, и тогда мне очень хочется спать.

Я решил, что у бедняги просто нет денег на гостиницу, хотя по виду его можно подумать обратное. Он, по крайней мере, выглядел гораздо лучше моей крикливой внешности.

- Вы здесь проездом? - заспешил он, видя, что я допиваю кофе.

- Скорее всего так. И сейчас собираюсь в гостиницу. Мы могли бы отправиться вместе.

- О нет! У меня тут ещё... кое-какие хлопоты. Но я могу проводить вас. Я знаю, где она находится.

- Уберите за собой посуду! - скомандовала буфетчица, когда мы уже были у дверей. - Шарахаются ни свет ни заря и ещё убирай тут за ними!

 Ни в одной стране мира я не видел таких прекрасных женщин! Они всегда радуют мой глаз. Их так редко приходится созерцать, так что всегда с особым удовольствием выполняешь их прихоти.

Но мой новый знакомый опередил меня. Он взял швабру, тряпку и протёр пол вокруг столика, потом так же молча вытер поверхность всех четырёх столов в буфете.

- Спасибо, - поблагодарил я буфетную царицу, и мы гордо удалились.

- Кстати, я вам не представился. Меня зовут Борисом, но можно проще - Баязида, это моя археологическая фамилия.

Я, в свою очередь, назвался Степаном Савельевым, чем вызвал у Баязиды лёгкую взволнованность.

- Я знал одного Степана Савельева, но он умер. Его отчество было Петрович.

Стараясь не выказать замешательства, я выразил соболезнование и сказал, что моё отчество Семёнович.  Мне ещё более тесным показался мир, где всё спутано в тугой загадочный Узел. Где тот Меч, которым его разрубают? И какой любитель ребусов его завязал?

Было совсем светло, когда мы дошли до гостиницы. Я предложил Баязиде зайти и заказать место заблаговременно. Но он наотрез отказался, ссылаясь на какие-то дела.

- Тогда я попрошу попридержать для вас место, - сказал я, но он и это отверг, ссылаясь на то, что найдёт приют у знакомых.

- Ну заходите, если будет желание. Я буду здесь три дня.

- О, конечно! - воскликнул он. - Мы ещё с вами отнесём цветы в буфет нашей Лауре.

Мы посмеялись и разошлись.

 

А в гостинице меня ждало недоумение. Мест не было, и деловая девушка сказала, что если бы я был генералом, то не имел бы проблем.

- А что, - спросил я, - генералы в Тинюгале в почёте?

- Да просто тридцать седьмой номер забронирован для какого-то генерала. Он должен сегодня подъехать. Только чего он забыл в нашей глуши?

Я пожал плечами и пошёл вон.

Интрига всё-таки взяла верх. Казалось, что я любую неожиданность могу теперь встретить спокойно. Но сегодня я был абсолютно растерян. Сердце моё стучало и я слушал его ритм с необыкновенным волнением - почему-то глаза Ядиды так близко увиделись мне, что я то ли услышал, то ли вспомнил запах её волос, тепло её голоса...

Меня потянуло туда, в предназначенный мне судьбой номер, где меня кто-то ждал, и это ожидание я остро почувствовал, им пропитался весь воздух, всё Тинюгальские заборы и улицы.

Я решил нелегально перейти гостиничную границу. Обойдя здание, нашёл запасной выход, но он был заперт.

Походил, поразглядывал появившихся прохожих и, наконец, увидел мальчишку. Ему было лет одиннадцать и он катил на велосипеде по своим делам. Я остановил его и сказал:

- Вот тебе командирские часы, они твои. Но только сделай вот что: зайдёшь в гостиницу, там сидит девушка. Скажешь ей, что ты видел, как за углом из гостиничного окна со второго этажа кто-то выбросил два стула. Скажешь, сядешь на велосипед и уезжай.

- А кто их выбросил? - недоверчиво разглядывая часы, спросил он.

- Дед Пихто, и никаких вопросов. У тебя часы, зачем тебе ещё стулья? Как тебя звать?

- Фёдор.

- Главное, Фёдор, садись на велосипед и жми на педали.

- Чтобы не поддали, - догадался он. - А у вас есть закурить?

Нынешняя пацанва народ практичный, они умеют извлекать максимальную пользу из ситуации.

- Попроси чего-нибудь другого, или тебе часов мало?

- Так может, вы меня в какую-нибудь крамолу втягиваете?

- Ты прямо иезуит какой-то! - не выдержал я. - Давай часы и проваливай в своё тяжёлое детство.

- Да шучу я, - отмахнулся Фёдор, засовывая часы в карман. - Небось девчонка понравилась, вот вы с ума и сходите.

- Может и так, - ухватился я за ниточку, - когда-нибудь и ты влюбишься.

- Ну, нет, - уселся он на велосипед, - я на них тратиться не собираюсь. Не боись, дядя!

И переполненный чувством превосходства он помчался к гостиничному крыльцу. Я отвернулся и сделал вид, что завязываю шнурок.

Всё-таки в какой из жизней я был пацаном? Сколько прошло времени? И я ли им был? - приходят же забавные мальчишеские вопросы! Когда долго смотришь телевизор - теряешь себя. Когда стареешь - тебя становится много, так что ты уже не властен над своим прошлым, в нём остаётся кто-то иной, может быть этот Федька, который через лет десять не сможет вспомнить ни моего лица, ни девушки, разве что часы удержатся в его памяти, если он завтра не обменяет их на что-нибудь съедобное. Вещи живучее нас. Предметы хозяйничают в этом мире. Они ценятся больше, чем какие-то чувства.

Вот и Федька - сын времени, ему даже не интересно, как я буду ухаживать за девушкой. Он сказал ей, сел на велосипед и укатил. На его месте я бы обязательно проследил из потаённого местечка за действиями "влюблённого". Хотя я не брюзга, и верю, что из него выйдет какой-нибудь добропорядочный землянин.

Но всё-таки, отчего меня раздражает молодёжь? И если я действительно был пацаном, то почему меня преследует ощущение, что я ещё не родился?

Я задавал себе эти вопросы уже в вестибюле гостиницы. Девушка самоотверженно убежала смотреть на выброшенные стулья, а я искал комнату под номером тридцать семь.

Мне казалось, что я всё бегу за тугим клубком в далёкое царство, где меня, наконец, расколдуют. Я хотел бы не только понимать и знать, тонко чувствовать и глубоко переживать, но ещё и желал уметь, хотеть и быть наполненным смыслом и целью и получить желаемое.

Так что можно понять моё волнение, когда я остановился у номера тридцать семь.

Дверь была приоткрыта, и я слышал, что в комнате кто-то есть. Внезапно каким-то наваждением передо мною промелькнул образ самого меня, будто по ту сторону тёмного зеркала, ожидающего моего шага...

Решившись, я ступил в эту волнующую неизвестность.

 

 

3. Первый отчёт генерала Шока (3)

 

 

 

Всю жизнь я прожил среди тихо помешанных. Мне ни разу не посчастливилось встретить хотя бы одного "духовного" человека. Я имел неверное представление о жизни.

То, что называется "духовностью", это всегда Призрак, его нельзя потрогать, он молчалив и быстротечен. Он противоположность этого мира. Он вспышка падающей звезды. Я бы назвал его Голосом материи. И Земля мне представляется его лабораторией, в которой он взращивает капельки животворящего эликсира. И если реакция протекает особенно успешно, это означает, что один противостоит всем, и тогда можно увидеть творца-человека, который сменил свои призрачные одеяния на ранимую плоть и пришёл собрать дань со своих фантазий.

Тогда, куда бы ты ни шагнул, ты попадаешь в поле его воздействия. Ты можешь даже войти в его душу и заговорить её языком. Тогда и гостиничный номер обернётся для тебя безмерным пространством, и, преодолевая головные боли, кои железными тисками сжимают меня, пишущего, я вспоминаю, как маятник смысла качнулся наконец в мою сторону - и я понял, что кому-то нужен.

Нет, я не имею в виду какую-либо потребность во мне государства или чью-то любовь к моей персоне. Здесь другое - всё равно, если бы я получил в дар себя, который, пусть отделённый от меня, был бы моей душой и моим телом.

И я не смогу объяснить, что со мной случилось, если и скажу, что вылетел из многолетней тьмы на свет - это прозвучит неясно и неточно.

Скорее всего - меня тошнило. Мутило всю жизнь. Я хотел вывернуть, извергнуть наружу   внутренности, освободиться от тяжести и несварения, но не мог.

Миллионы проглоченных фраз, чужие и свои страдания, назойливые мысли измучили моё сдавленное естество. И наконец меня прорвало. Я выблевал, отрыгнул всю эту жуткую спрессованную кашу. И мелкие страсти, прогнившие идеи, замусоленные истины поползли, как проворные черви, в тёмную бездну былого.

И ко мне пришло блаженство очистившегося организма.

 

... На столе стояла баночка с мазью. Одна кровать была расстелена и около неё валялась раскрытая сумка. В ванной шумела вода.

Я походил, походил и улёгся на свободное место. Не знаю, сколько времени прошло, так как скоро на меня опустился сон.

... Я вижу себя и Ядиду, лежащую на скамейке.

Кажется это вечерний лес, где не слышно никаких звуков.

Я всё хочу прикоснуться к ней и не решаюсь.

 Она садится и говорит со мной.

Но для меня важно, что я её нашёл, что вижу её, что это не может быть долго, и поэтому я жадно впитываю в себя момент её присутствия и испытываю чувство исполненного желания.

Она говорит, что меня ждут, и пелена покрывает её лицо. Теперь это и не Ядида вовсе, а какая-то незнакомая мне девушка.

Появляется седой старик, и я иду за его фиолетовой тенью.

Всё вокруг насыщается тёмно-синим цветом - поле, холмы, лес, небо и река. Только заходящее солнце остаётся красным-красным, и трудно передать всё торжество этой спокойной атмосферы.

Я вижу старика, сидящего на холме. Его окружают молодые люди. Они слушают его неспешную речь и заворожены ею.

Старик говорит для меня. Каждое слово входит не в сознание, а в мою плоть. И я понимаю, почему ничего не слышу.

 Зато замечаю, как все с весёлыми криками бегут к реке. Я спрашиваю, могу ли и я бежать с ними?

И тогда он говорит, что я один из бегущих, и, уже отдаляясь от него, я ощущаю себя стариком в тёмно-синих одеждах, стоящим на холме, над которым горит огромное багровое солнце. И я знаю, что никогда не встречу более величественной и желанной картины, чем эта.

Чувство, которое остаётся со мною, невероятно объёмно и насыщенно - от того мерцающего торжественного фиолета. Мне кажется, что я побывал там, что называется смертью.

И я уже не сплю и не просыпаюсь, и чувствую, что кто-то надо мною стоит и на меня смотрит.

 

Я открыл глаза и увидел своё лицо.

- Привет! - сказал я, испытывая небывалый прилив сил. - Ты давно на меня смотришь?

- Совсем недолго, - смутился он. - Я только что из ванной.

Он подошёл к своей кровати, нагнулся и положил какую-то тетрадь в сумку.

- Вы кто такой? - неуверенно спросил он.

- Я Степан Савельев, но для тебя я Гавриил Лагода. Или так зовут тебя?

- Меня зовут Хетайросом.

- Пусть так. Но только ты напоминаешь мне одного хорошего знакомого. Он дослужился до генерала, а потом сбежал.

- Куда? - он встал, ожидая ответа.

- Не так далеко, как можно подумать. Ты не волнуйся.

- Какая-то чушь! - возмутился он. - Он должен был приехать сюда.

- Ах вот как! Так значит это вы забронировали для него место?

- Да, мы, - холодно ответил он, - и я не понимаю, почему вы оказались в чужом номере.

- Здесь и на меня забронировали место - на имя Степана Савельева.

До меня быстро дошло, что если этот Хетайрос и ждал меня, то совершенно не в курсе моих перевоплощений. Лицо моего двоюродного брата ему ни о чём не говорило. Но тем не менее он имеет мою внешность, вот разве что голос несколько иной. Либо он тоже загримирован, либо мои мечтания исказились в пространстве и я получил самого себя в ином качестве. Последнее предположение звучало явно иронично, так что я понял, что слишком погрузился в воображаемые сферы и теперь могу наделать реальных глупостей. Ситуация зашла в тупик.

Я уже подумывал - не убраться ли мне подобру-поздорову, но этот  Хетайрос улыбнулся моей улыбкой и сказал:

- Ну ладно, может быть всё это и к лучшему. Будем жить дружно, хорошо? Вашу тетрадь, подсунутую мне из будущего, я дальше читать не буду. Пока я говорил по написанному вами, а теперь шагнём в неизвестность.

И он решительно задвинул сумку под кровать.

- Туманно, но я согласен. Особенно с предложением жить дружно.

Он засучил штанину и стал разматывать бинт.

- Где это тебя так?

- В поезде, один старик зубами впился.

- Бывает, - и я встал, чтобы помочь ему.

- А твой двоюродный брат где живёт? - как бы между прочим спросил он.

От этого вопроса у меня свело дыхание.

- Чертовщина какая-то! - воскликнул я, заглядывая ему в глаза, - пусть ты даже чёрт, но вот тебе моя рука!

Он опустил штанину, закрыл мазь и завернул грязные бинты в газету. Тогда только встал и, подав мне руку, несколько театрально, но торжественно сказал:

- Я страшно рад тебя видеть, Гавриил Лагода! Так же страшно, как и ты рад видеть меня из-под своего искусного грима. А теперь давай поговорим.

И мы славно поговорили".

 

 

 

 

4. На следующий день, когда небо накрыло

 

 

На следующий день, когда небо накрыло город Тинюгал первым снегом, шёл по его улицам Артур Мстиславович Тинусов. В руке он держал трость, изрезанную вьющимися змеями с набалдашником в форме головы волка.

Был он непонятно возбуждён и кричал на все стороны:

- Эй вы! Долго я ещё буду терпеть вашу возню и смотреть на ваши тараканьи игры! Не всё ли вам было сказано? Не много ли вам времени было отпущено на размышления? Что выбрали вы?

Он останавливался и как бы прислушивался к ответу. Снег тихо падал и таял, образуя грязную кашу, в которую Тинусов делал решительный шаг и снова кричал:

- Вы всё так же думаете, что я пройду и не замечу ваших дряхлых помыслов?! Или вы надеетесь, что на меня найдётся управа и вы избавитесь от моего крика? Эй, вы, выползайте на снег, он внесёт ясность в ваши разжёванные мозги! Или вы уповаете на могущество буквенных аббревиатур, которые займутся моей персоной? Кончилось их крысиное время! А ваше убожество сделалось мне обузой! Выносите свои ленивые головы на снег, я буду лечить их своей тростью!

Молчание было ответом кричащему. И только какая-то старуха подглядывала за ним в щель своего забора. Проходя мимо,  Тинусов неожиданно вскинул трость и ударил ею по забору.

Белая дымка легла на доски и через мгновение забор покрылся толстым слоем льда - не успев ойкнуть, бабка сделалась огромной сосулькой.

- Не стой под грузом и стрелой! - крикнул Тинусов и зашагал дальше. - Только так исчезнут все ваши пороки! - продолжал он. - Так вы избавитесь от своих крошечных душ! Идите сюда, я буду лечить ваши запущенные болезни! Не бойтесь меня, я сделаю всё, что вы пожелаете!

Никто не решался выступить ему навстречу. Тинусов возмущённо вглядывался в снегопад, чесал рыжую бороду и кричал ещё громче:

- Эй, вы! Разве вы не хотите узнать, что это я свергал правительства, вызвал бурю перемен и устраивал катастрофы! Попросите меня о чём-нибудь ещё! Покажите, на что способны ваши фантазии! Докажите, что вы не олухи и я позабочусь о вашем будущем!

Он исходил уже полгорода и порядком устал. Но город безмолвствовал.

Все боялись этого буяна, которому какой-то шутник дал прозвище Вилочковая Железа. Оно приклеилось к нему и даже слуги закона официально называли его так. Тинусов не противился и говорил:

"Я самое загадочное место на теле планеты, и вилы тому, кто этого не понимает".

- Черти! - кричал он сегодня. - Сивушное племя! Вы дождётесь моего гнева и тогда станете узнавать своих богов по походке!

Снегопад утихал и вместе с ним угасал обвинитель спокойствия. Он бормотал себе под нос оскорбления согражданам и уже направлялся домой, когда в конце улицы появилась фигура и стала вырисовываться в Баязиду, спешащего на человеческий крик.

Вилочковая Железа остановился и пристально уставился на незнакомца.

- Тут кто-то кричал? - спросил Баязида, с любопытством рассматривая человека с тростью.

- Я и сейчас кричу! - недружелюбно отвечал Тинусов и, подняв трость продемонстрировал: - Эй, вы! Я принимаю заказы на любые ваши желания! Давайте сюда вашу сокровенную мечту!

И тотчас ожидающе замолк, стоя так, будто в любую секунду готов сделать невероятный прыжок.

Баязида с опаской посмотрел на диковинную трость и вдруг совершенно серьёзно попросил:

- А вы бы не могли сделать так, чтобы я устроился в этом городе с ночлегом? Я, видите ли, сейчас без денег, но мне должны выслать. Извините, если, конечно, это не составляет для вас...

От досады Тинусов стукнул тростью о землю, так что Баязида вздрогнул от прогремевшего грома.

- И это называется мечтой! У тебя что, нет никаких крупных желаний?

- В данный момент никаких. Я двое суток почти не спал, - и Баязида виновато вздохнул.

- Ну пошевели мозгами, может быть ты захочешь чего-нибудь существенного! У тебя великолепный шанс! Проси!

- Я был бы счастлив, если бы нашёл тёплый угол! - взмолился Баязида.

- И это человек! И это итог моих тысячелетних трудов! Как тут не изрезать произведение искусства!

Он покачал головой и захлюпал грязью, не выбирая дороги. Баязида смотрел ему вслед и ёжился от озноба.

- Ну что ты встал, - обернулся Тинусов. - Идём со мной, будет тебе исполнение желаний, плоская твоя душа!

И они пошли вместе на квартиру к Вилочковой Железе, куда доступ пока закрыт всем, в том числе и вашему сознанию.

 

 

 

 

5. Не прошло и десяти дней, как Бага осуществил

 

 

 

Не прошло и десяти дней, как Бага осуществил все свои намерения.

Во-первых, он женился на Алле Борисовне Жигуль. Эта достойная, всегда сорокалетняя  экстравагантная женщина славилась в Тинюгале неприступностью, и все жители, видевшие нескладного Багу, только цокали языками и недоумевали. Было чему поразиться - Аллу Борисовну знала вся страна, она была кинозвездой в отставке и могла осчастливить более стройного и видного мужчину, а не этого беспардонного коротыша, угодившего из грязи в князи. "Никак он её сексом взял", - говорил народ и как всегда был недалёк от истины.

Во-вторых, Бага затеял своё дело. Потратив массу доводов, он открыл в городе контору по страхованию на случай кражи имущества, потери вещей и ценностей, оскорблений личности и непредвиденных расходов.

Затея казалась авантюрной, тем более, рекламный плакат, который Бага вывесил в окне своего заведения, звучал довольно неубедительно:

"Тот, кто теряет, тот и находит!".

Под надписью было изображено женское тело с собачьей головой и тугим кошельком в пасти, на котором сверкала фраза:

"Ваше - нам, наше - вам".

Горожане проходили и плевались.

Не удержался и плюнул даже Баст, который очень уважал Аллу Борисовну и, как оказалось, был её лучшим знакомым.

- Как она могла увлечься таким идиотом! - воскликнул он, но на следующий день в его газете появилась броская реклама, призывающая страховаться на все вышеперечисленные случаи.

А через три дня и сам редактор пришёл в агентство и заплатил необходимый начальный взнос. И не маленький, нужно сказать.

Затея оказалась очень выгодной, как жителям, так и Баге, ибо, как только появилась контора, в городе распространилось мелкое воровство, стали ходить слухи об изрезанных сумочках и карманах, местный суд наводнили дела об оскорблениях личности. Так что штат страхового агентства быстро увеличился, авторитет конторы возрос и Бага стал одним из первых людей города.

Он гонял на иномарочном автомобиле Аллы Борисовны, и все уже не плевались, а старались сделать так, чтобы ему была видна их приветливая улыбка. Бага тоже довольно улыбался, часто останавливался, так как со многими имел общие дела, кого-то подвозил, чего-то обещал и что-то заказывал.

 

Багина звезда взошла и ярко горела над Тинюгалом. И скоро в городе не было семьи, которая не числилась бы Багиным клиентом. А он всё суетился и подумывал о расширении дела и открытии филиалов в других городах.

- Что бы мы делали без таких российских мужиков, - рассуждал Баст, в очередной раз получая страховку на непредвиденные расходы. - Я всегда говорил, что такие люди сделают из страны цветущее государство.

На следующий день в газете появился перечень лиц, получивших компенсацию за утерянные вёдра, украденные велосипеды и часы, поломанные телевизоры, утюги, за неожиданные покупки и оскорбления, выражавшиеся в словах "идиот", "дурак", "недоумок", "подавись", "пошёл на...", "чего пялишься?", "куда прёшь?!" и так далее. Непечатные слова обозначались начальной буквой, за которой следовали точки, символизирующие количество букв в слове.

Такая информация пользовалась необыкновенной популярностью. Тираж газеты возрос и читатели часами разгадывали, за какие именно ругательства была выплачена компенсация. Спорили и стар и мал.

Как, например, можно расшифровать такое выражение: "чтоб тебя, п... х...! Г... ё...! Ж... с...! Е... б...! з... конская!". Можно и так и эдак. Поэтому в газету поступали коллективные просьбы публиковать хотя бы по две начальные буквы, на что редакция благоразумно не соглашалась.

Попытались одно время помещать смягчённый вариант ругательств, типа: "пися (женск.) обкаканная". Но стали жаловаться школьные учителя, что дети впрямую употребляют эти смягчённые оскорбления. Так что вернулись к первоначальному варианту, а на наиболее сложные выражения давали сноски, где научным языком объяснялось, что "ответчик имел в виду верхнюю часть мужского полового органа, погружённого в заднепроходное отверстие и одновременно вступившего в половой акт с душой Богоматери". Для чего в редакции была введена ставка дипломированного сексолога.

Народ просвещался и стал задумываться о смысле давно привычных выражений. Многие публично раскаивались, ужаснувшись собственному ежедневному кощунству.

Но тем не менее количество судебных разбирательств из-за ругательств не уменьшалось. Теперь фигурировали более мирные оскорбления: "чокнутый", "ненормальный", "больной", "недоношенный", "пузатый", "жадина", "подхалим", "конъюнктурщик", "карьерист", "реакционер", "оборотень" и прочие.

Клиенты были нацелены получить страховку, и для этого им требовалось решение суда, признавшего выражение оскорбляющим достоинство личности. Для возбуждения дела нужно было иметь двух свидетелей, и горожане, как сомнамбулы, шастали в общественных местах, всеобщей суетой провоцируя особо эмоциональных и невыдержанных на невольные словесные перебранки. Процессы были порой настолько сложными, что во избежание повторных разбирательств судьи признавали виновными обе стороны, чем, впрочем, были и те и другие довольны, потому как получали страховку наличными.

Бага усовершенствовал услуги и теперь существовали три категории оскорблений: лёгкое - 25%, среднее - 50% и грубое - 75% от первоначального вклада пяти клиентов.

Городские власти пошли навстречу процессу очищения языка от скверны и постановили штрафовать каждого признанного судом грубияна на ту же сумму, что получал истец.

А Бага между тем открыл продовольственный магазин, начал строить дом отдыха, купил городской парк, мукомольный заводик и учредил премию за лучший проект переустройства города.

Всё это произошло за какие-то полгода, и имя Багай звучало в устах горожан как Хозяин.

Он и был бы полновластным хозяином, если бы не Алла Жигуль, которая постоянно боролась с ним за главенствующую роль в городе. Эта борьба началась с первых же дней их совместной жизни. И в ней брал верх то один, то другой.

 

Теперь стоит попристальней присмотреться к Алле Борисовне.

Можно с первого взгляда определить, что это дерзкая, самоуверенная, надменная, решительная, взбалмошная, честолюбивая и избалованная удачливостью женщина. Её стремительная актёрская карьера была у всех на виду, она была кумиром, как молоденьких, так и зрелых женщин, многие из которых хотя и фыркали, глядя на её вызывающее поведение, но не пропускали ни одного фильма с её участием.

Секрет её успеха был прост: весь её облик заявлял - я женщина, меня нужно носить на руках, но если я захочу, то сама могу унести кого угодно.

И правда, здоровье у Аллы Борисовны не дюжее. А происхождение самое простое, хотя она и заявляла, что в жилах её течёт кровь знаменитых атаманов. Но будучи на самом деле женщиной обыкновенной и немудрёной, она долгое время заставляла себя играть роль прирождённой скандалистки и нарушителя морального спокойствия.

Как все решительные женщины, выброшенные волею фортуны на поверхность общества, она усердно стремилась создать собственное элитарное окружение, где всё было бы по лучшим мировым образцам, но в то же время с любовью к отечественным корням.

Самостоятельные мужчины её не посещали, и поэтому очень скоро она опутала себя довольно блеклой публикой, этакими раскрашенными гусарами с лошадиной статью и вычурными жестами. Бывали у неё и более мелкие, какие-нибудь лохматые люди, показавшие кончик многообещающего таланта и тут же подальше его спрятавшие. Алла Борисовна плохо в этом разбиралась, её трудно корить.

На поверхности общества плавают в основном использованные предметы и переработанные вещества. Они трутся друг о друга, так что скоро не разберёшь, кто чем пахнет. Чутьё притупляется, остаётся только зрение, оно-то механически и реагирует на блеск, мишуру и многоцветье. А женская натура требует побед и праздников.

Алла Борисовна увидела мир, но ничего в нём не поняла. Поэтому она старалась придерживаться простых известных истин и провозглашала их с прямотой, достойной умиления.

 

Таков портрет, но он был бы не полон, если не внести один существенный и загадочный штрих.

На Аллу Борисовну наплывают минуты, когда она совершенно не отдаёт себе отчёта ни в чём. Она называет эту странность "тоской" и долгое время относилась к её последствиям легкомысленно.

Шли годы, она мужала и становилась более практичной, рациональной, но в эти "тоскливые" моменты могла ни с того ни с сего изгнать фаворита и завести нового, помчаться куда-нибудь или затеять бессмысленный скандал.

Её старейшее окружение каким-то своим хитроумным способом научилось предвидеть наплывы этой "тоски" и всегда заблаговременно удалялось от неё на время. Но  сама Алла никак не чувствовала приближающейся бури и приходила в себя только после её извержения. Вот так она и оказалась в Тинюгале.

У неё, как всеми говориться, было всё - шикарная квартира в столице, своя киностудия, частые праздники и авторитет первой меценатки. Но однажды она сорвалась, покинула всех и уединилась в Тинюгале.

И здесь она, конечно, не бедствовала, жила вольготно, но разве любой город Глюкомании может тягаться с её столицей? Москва - это яркий плафон, о мутную поверхность которого разбиваются хрупкие иллюзии. И только таким энергичным наивным натурам, какова Алла Борисовна, удаётся загнездиться среди холодного яркого света. И они довольны и счастливы, они говорят, что отдают всего себя народу. Но тот же народ им не верит, он сидит на периферии, дует в горячий чай и отпускает сальные колкости в адрес своих попечителей.

По началу народ и в Тинюгале зубоскалил по поводу приезда Аллы Борисовны. Дескать, поистаскалась кинозвезда,  осталась не у дел, вот и взъерошилась, потянуло её на свежий воздух с миллионами в кармане. И в этом часть правды. Но хоть и глубока периферия и многоопытна, но всё равно и она не ведает подводных течений и слишком разумна для сумасшествия, прячущего за своими гримасами колёсики и винтики человеческого будильника.

Так что нет ничего более кошмарного, чем помешанные обыватели. Не теряя житейского разума и не сходя с ума, они могут наделать бед больше, чем любое стихийное бедствие.

А так - когда они пьют чай и брюзжат на весь остальной мир - с них можно написать множество картин, лучшие из коих украсят любой музей мира. То есть, имея смекалку, на обывателе можно делать колоссальные деньги. Потому Алла Борисовна вполне почтительно относится к затеям своего нового мужа.

 

Увлеклась она им точно так же, как и сорвалась в Тинюгал, - от "тоски".

Не помнила как и обвенчались.

А когда пришла в себя, то - "боже мой!" - воскликнули все её внутренности.

Мало того, что Бага, по её понятиям, был приземист и пузат, он оказался неисправимо нечистоплотен и груб. Так прозревают многие жёны и, перечеркнув совместно прожитые годы, затевают развод.

Но Алла Жигуль была умной женщиной и её ум говорил ей, что отступать некуда и что лучше неопрятный, но настоящий партнёр, чем какое-нибудь породистое, но мягкотелое существо. Навидалась Алла таких. Много слов, а на деле - один бжик.

А Бага и поговорить горазд и во всём остальном никому не уступает. Да и в грубости его, признавалась она себе, есть своя естественная прелесть. Приземистый и нелепый, он был пнём, что стоит на земле прочнее любого дерева.

 

 

 

6.Как всё-таки паршиво себя чувствуешь, когда

 

 

                                             

 

Как всё-таки паршиво себя чувствуешь, когда звёзды отворачиваются от тебя. Тут либо пассивно ждать, либо придумывать былое.

Нужно выйти на воздух, открыть тело ветрам и сказать:

- Хочу, чтобы я был здоров, чтобы силы духа и воли не покидали меня, чтобы всякие напасти обходили меня стороной, чтобы силы стихий земных и небесных вошли в меня, чтобы сопутствовала мне удача, дабы энергия творчества горела во мне. И пусть будет так - по воле моей и по слову моему.

После этого можно какое-то время обходиться и без отвернувшихся от тебя звёзд и находить в себе желание придумывать былое.

Так я устроен в настоящем и бываю пропитан его печалью насквозь. Но об этом потом.

 

Пока же я всё-таки женился и пустил корешки.

В Тинюгале обо мне почти никто не знает.

Соседи говорят:

"Здравствуй, Хетайрос", - на том общение и заканчивается.

Зара смирилась с моим домоседством и тайно помнит, что я иммигрировавший Гавриил Лагода. Я в её глазах всегда раздвоен, если вообще не распадаюсь на атомы.

Как-то она призналась, что, опередив меня, принесла в гостиничный номер мазь, и я вновь подумал - как просты становятся тайны, некогда возбуждавшие чьё-то утлое воображение. В том и причина - что тайное не даёт людям опошлиться до торжества мёртвого благополучия. Голое тело слабо развивает фантазию. Неизвестно как приготовленное блюдо вызывает любопытство и раззадоривает аппетит. Забытое прошлое дарует свободу в выборе путей.

Вот и я, не нарушая традиций, думаю о роли церкви, о её отрицании "мирских творений". Я почему-то всегда вижу Гоголя, уморившего себя голодом. Мне и Тинюгал по душе, в том числе и потому, что здесь мало набожных и всего две хилых церквушки.

- Сатана! Сатана! - шептали мне в след служители культа.

Не оглядываясь, я отвечал им:

- Взаимно.

Потом мне это надоело, и я говорил:

- Сами вы дьявольское войско.

Ибо "Сатана" в их устах означает последнюю мерзость.

Я совсем не против религии и всех её миролюбивых канонов. Пусть себе варятся в собственном соку. Но зачем же оскорблять моих феноменов?

- Если они не крещёные, то их способности не от Бога, а от чёрта, - трындят мне культслужбисты.

 

- Православная церковь не против произведений искусства, - ласково говорит Ордовик, - не порицает она и технических изобретений и любой творческой деятельности. Разве она врывается к вам в дом и отнимает у вас резец художника? Господь с вами! Она - тело Христа, и только в церкви можно спасти грешную душу.

- А вся остальная жизнь - это значит тело дьявола?

- Всё остальное - испытание, посланное нам Богом. Всё от него, и неисповедимы пути Господни. Поискушается, пособлазняется мирскими прелестями раб божий, испытает отчаянье и одиночество, поймёт, что только в Его доме он обретёт вечное блаженство и жизнь вечную.

- А Гоголя всё-таки уморили, - говорю я ему.

Ордовик укоризненно улыбается.

- Я вам о Гоголе и говорю. Вот вчера вы утверждали, что церковь показала своё бессилие, когда её же прихожане разрушали храмы, что не воспитала она миролюбия, что продалась она варварской власти. И я вам отвечал - некоторые из них, а не все, и достойны отступники и предатели порицания, и Бог их судить будет своим Судом. Так и Гоголю советовала не вся церковь, а один из её старцев, и Бог ему судья.

- Значит и Аввакума сожгли, и отлучили Толстого, и преследовали и казнили иноверцев, и насильно крестили некоторые, а не церковь?

- Ну да, ну да, - кивает Ордовик. - И в лоно церкви иногда пробираются злые силы, но Господь всё видит.

- То есть, он позволяет в своём теле копошиться всяким мерзостям?

- В том его и величие и всемогущество, что он не принуждает никого и даёт всем полную свободу выбора. Велико его терпение и каждому отпущено время для раскаяния.

- А Гоголя всё-таки уморили, - упорно повторяю я, - жил себе художник, делал такое, до чего вся ваша братия за тысячелетие не дотянется, был, к несчастью, доверчив к вашему институту, и вот ему бац - ерундой ты занимаешься, для суеты стараешься, отрекись и спасайся у нас. Но даже богобоязненный Гоголь понимал, что и вы - ложь, не пошёл к вам и наложил на себя руки, но так, чтобы вы не отказались от него, как от собаки. Замотали вы его вкупе с неистовым Виссарионом.

- Положим, что меня тогда ещё не было, - Ордовик покачал головой. - Старец, что ему посоветовал, это ещё не вся церковь. И зря, зря вы так обобщаете.

- Всё равно ты, Ордовик, раб сатаны.

- Бог вам простит такое кощунство!

Ордовик встаёт и собирается уходить. У нас с ним все споры так кончаются. И я понимаю, что поступаю не совсем этично. Но у меня нет времени выискивать в монолитной стене трещины и выбоины. За тысячелетия этот институт заготовил оборонительное оружие буквально на все случаи жизни. Тем более, я наверняка знаю, что назавтра Ордовик придёт опять. Его как магнитом тянет в мою сторону.

- Разве атеисты не показали на деле, к чему может прийти народ без религии? - начнёт он, приняв смиренную позу.

- Стоп, - говорю я ему, - может быть, если бы вы Гоголя не уморили, народ был бы другим.

- Погоди! - восклицает Зара, - ведь и доныне церковь официально не признаёт художников, которые вне её. И это вся церковь, а не отдельные её представители. Никаких реформ она не осуществляла. И я сама слышала, как феноменов Хетайроса она поносит.

- Где же вы это слышали?

- Монахи говорили.

- Монахи разные бывают.

- Все они чернецы!

- А вы помните о ГБ? - вмешиваюсь в эту неразбериху я.

- Государственная безопасность и сейчас существует, - кивает Ордовик.

- Так что, мы теперь скажем, что в целом это дело было нужное, разумно задуманное, но вот встречались там лиходеи и периодами вся организация отходила от своих гуманных принципов? И ничего страшного?

- Да власть попам нужна, и всё! - подхватывает Зара. - Все они лживые! И будь их время, они бы любого язычника к ногтю!

- Ну пора спать, - поднимается Ордовик.

- По-моему, - говорит Зара после его ухода, - у него с психикой не в порядке.

- Но он же такой спокойный.

- Ему просто готовая форма нужна. Знаешь, как улитки - ищут пустую раковину. И церкви сейчас требуется пополнение. Вот и засасывает таких помыкавшихся бедолаг. Некуда им податься, устали они от государственного одурачивания и постоянной перемены идеалов. Возраст своё берёт, а мировоззрения они не выработали.

- Где же на каждого-то дерзновения наберёшь, - говорю я, и жалею брата Ордовика, - а  Гоша мужик ничего, только будто его танк переехал.

И мы начинаем разглядывать Гошу Ордовика со всех сторон и во все периоды его жизни.

 

Гоша Ордовик подавал большие надежды. Это было разностороннее, энергичное, любознательное дитя. Он увлекался и тем и этим, и сила жизни била из него ключом. Он не ходил, а подпрыгивал, активно шаркал по асфальту, и к недовольству мамы обувь сгорала на нём в одночасье.

А будущее горело в его воображении разноцветными огнями. Будущее было для него праздником. Он верил в него и свою исключительность. Он любил свой город и называл его городом Солнца. Он читал великие книги, видел красивых людей и мечтал быть благородным и деятельным. Житейская грязь быстро забывалась им, и многие с удовольствием созерцали его восторги, впитывая его напор, выслушивая его наивные идеи.

Гоша Ордовик желал быть строителем светлого будущего. Он всецело верил в учение МЭЛ, которое планировало создать на земле справедливое общество, где не было бы ни единого грамма злодейства. Ему было обещано пожить в земном раю, и он хотел быть там не последним человеком.

Я наблюдал его в юности и называл его про себя рассеянным карьеристом. То есть, не взлетев особенно высоко, он приобрёл бы определённый вес в обществе. МЭЛ-учение сделало бы из него красноречивого воина.

Но как это всегда бывает - пошатнувшихся кумиров бьют беспощадно. И спустя годы Гоша стал ненавистником этого учения. Его обманули, и у него ничего не осталось взамен. Разве что острые ощущения. Он и увлёкся лёгкими наркотиками, галлюцинации от коих вполне заменили ему тягу к светлому будущему.

Плоть - это тоже целая вселенная, в ней есть своя бесконечность и свои чёрные дыры. И Гоша пооткрывал их в себе энное количество. Он сделался всеядным - любая информация и пища поглощалась им с одинаковым аппетитом.

Когда-нибудь Гоша лучше меня поймёт, какой танк его переехал, а я думаю, что это была женщина. Имя ей - Зависть.

Часто она приходит под иными именами, и не сразу в какой-нибудь Оле можно разглядеть её скрытое завистливое личико. Личико перерастает в рожицу, рожа в физиономию, затем в харю, в морду, в хайло - до тех пор, пока изгрызенная оболочка не рухнет, как подгнившее дерево, вместе с удушившим его паразитом.

Мне очень приятно отметить, что Гоша Ордовик изменил свои представления о мире, встретив меня. Давно сие было. Так что история та сделалась мифом.

Говорят, что я тогда пил и выкрикивал скабрезности. Что ненавидел людей из-за непреодолимой любви к ним. Что был я лохмат и дремуч, невнятен и циничен. Что вокруг была сплошная тьма, и моё сознание походило на огонёк светлячка - негреющего и пугающего. И Гоша считал, что армейщина вбила в меня грязь колёсами бронетранспортёров. Он так и записал в своём блокноте:

"Жаль Хетайроса. Для него всё кончено. Больно смотреть, как он спивается, у него нет будущего. Нужно усвоить его опыт и идти вперёд, расти, набираться знаний, быть лучше и чище..."

И много чего ещё он записывал. Он отражал все события дня и любые свои мысли. Я не мог понять - из-за любви к себе он это делает или просто набивает руку. А то была энергия, которая била из него, как из перезрелого арбуза. Жизнь оказалась скудна формами, куда бы мог вылиться его напор.

 

Мы дружили, никогда не называя друг друга друзьями. И говорят, что я бросил пить и буянить. Некоторые утверждают, что я стал поглощать тонны книг и ходил, как блаженный, вызывая недоумение и настороженность. Сам же я помню только попытки нарисовать мир, начертить его контуры и измазать их фосфорическим веществом, чтобы не разбивать нос о беспорядочные стены.

Наверное именно тогда Гоша понял, что он, если и в единственном числе на планете, то не в таком безупречном качестве, как ему представлялось. И город Солнце стал его городом

Тьмы. Гоша запил, забуянил и дико забоялся жизни. Теперь в своих блокнотах он развенчивал мир, и вытирал о себя ноги. И говорят, что он влюбился в меня какой-то яростной духовно-плотской любовью.

Тот фосфорический мир, который я успел начертить, впустил в себя Гошу, и он почувствовал себя там уютно, многое там ему было мило, он ходил и трогал светящиеся предметы и отдыхал там душою. Другого мира Гоша себе не нашёл.

И всё бы было совершенно иначе, если бы между нами не вклинилась Зависть. Она влетела в эту историю в виде взбалмошной Клары. Я расстался с ней и с Гошей на годы. Я забрал свой фосфорический мир с собой. И отчаявшийся Гоша бросился искать полюбившийся ему мир. Говорят, Клара сделалась ему дорога, потому что оказалась живым материальным посредником между ним и мною. Кто-то говорит, что это обычная гомосексуальная азбука. Но я то знаю, что вся беда - из-за нереализованного творческого огня, из-за беспризорного интеллектуализма, из-за чистых порывов и от противостоящей всему этому Зависти.

Клара у Гоши украла кларнет. И уела его напрочь. Она украла у него веру в себя. Это самое ценное из того, что пожирает Зависть. Как-нибудь я расскажу, как мне удалось вырвать Ордовика из завистливых Клариных лап, после чего он долго был моим чёртом.

Мы вновь на несколько лет расстались. А вот теперь я выписал его в Тинюгал в новом обличье, и он упорно говорит мне "вы", но, надеюсь, уже не плетёт свои чертовские козни.

 

Я так отпочковался от действительности, что мне стало трудно вращаться в людской условности и играть в эти бесконечные иерархические игры. Я и в Тинюгале замкнулся на узком круге людей.

Зара ждёт не дождётся, когда во мне легализируется генерал Лагода и предстанет перед всеми во всём блеске. Я не думаю, что она хочет быть генеральшей, просто скука тем и дрянна, что толкает хвататься за любую возможность повеселиться, заставляет забывать о том, что после веселья приходит безрадостная печаль. Но скука не печаль, и посему я понимаю Зару.

Хотя с чего я взял, что ей скучно? Это далеко не так. И всё из-за телевизора. Он заносит атмосферу Глюкомании, всю её глупость и пустоту. Но стоит его выключить, и мы оказываемся в Тинюгале. А Тинюгал... Занесённый снегом Тинюгал мигает ночными огоньками, потихоньку лают его собаки, и яркие звёзды лежат на его сугробах, лениво впитывающих в себя суетливую насмешливую бесконечность.

Но сегодня не до пейзажей, и я начну с людей.

Я не очень интересуюсь человеческими судьбами. Сюжетов миллиарды, и все они, как анекдоты - один смешнее другого, или трагичнее.

Меня больше волнуют человеческие чувства. Или нечеловеческие. И не в том смысле, когда кто-то плачет или смеётся. Я ищу чувства, которых нет. Они появлялись изредка, и тогда против них ощетинивался весь земной порядок. Каждый незначительный предмет становился препятствием на их пути, а всякий ближний норовил втоптать их в грязь. И те чувства не развивались.

Я сам с превеликим трудом обнаружил их в себе под многометровым культурным слоем. Я взялся за рытьё с мыслью о бессмертии. Я копался в теле, ковырялся в бесчисленных клетках, пока однажды не наткнулся на чванливого нейрона. Он жил у меня в мозгу и был болтлив, как ветеран-долгожитель.

- Твои устремления к бессмертию проистекают из чувства страха, - с одной и той же фразы начинал он, - ты не понимаешь, что оно уже у тебя есть в вековечном виде. Погаснет твоё усталое, одряхлевшее "я", но материя вечна, и скоро ты вновь сделаешься одной из её идей. Что у тебя за любовь к себе, отбрось эгоизм и увидишь, что ты всего лишь вспышка в безбрежном мозге материи. Так вспыхивай бесконечно, умирая и рождаясь, функционируй в полную мощь и тогда пунктир твоих "я" и будет твоим бессмертием!

Я ему ответил:

- Ты - капля дьявола, впрыснутая в мой мозг его поганой рукой. Ты вирус безволия, насилующий мой дух. Ты кнопка рабства, всосавшая мою свободу. Ты тайный глазок, шпионящий за моими порывами. Или ты забыл, что есть идеи, которые поглощают всех и всё, что есть мысль, которая порождается всеми предыдущими идеями? Это не без твоего участия она погребена под хламом истории и культуры. Не морочь голову и оставь в покое мои извилины!

- Совершенно напрасно ты не считаешь меня своим продолжением. Мы с тобой едины. И без меня - ты просто сумасшедший.

- Ха! - воодушевился я. - Так значит я с твоей помощью копаюсь в самом себе? Сейчас ты со мной, и по-твоему я разумен?

- Ты разумен и ты просто заблуждаешься, - миролюбиво глаголил нейрон, - я твоя память, я знаю тебя сегодняшнего, а обо всём вчерашнем ты можешь узнать из книг, а не из своего тела. Оно будет молчать, оно никогда не раскроет историю перевоплощений духа.

- В книгах мифы. Все книги отредактированы тобой. Это ты, лживый цензор, запутал прошлое и сидишь на архивах как последняя озлобленная жаба. Я устал слушать твои нравоучения - отшкрянь! Пошёл вон, вертлявый нейрон!

- Ну докопаешься ты до первородного океана - и он поглотит тебя как песчинку. Ты растворишься в нём, как любая тварь и никогда не узнаешь - почему, зачем и кто заварил эту кашу, - и мой ядовитый нейрон захихикал в укромном уголке моего мозга. - Копай, копай, - прошептал он напоследок, - а я подожду, когда ты одряхлеешь и будешь трястись над чашкой супа.

И я копал. Меня пугало только время. Я терзал своё тело, не обращая внимания на боль. И постепенно мои старые чувства притуплялись, пока не сошли почти на нет.

И когда даже сострадание к самому себе сделалось размером со спичечную головку, когда моё изодранное тело кровоточило, а концы оголённых нервов торчали из меня как проволока - солёный океан прожигал мои раны, а довольный нейрон праздновал свою интеллектуальную победу - тогда я впервые и увидел спокойное лицо Ядида, и в мои изодранные клетки вошли неведомые исцеляющие чувства.

- Ты моя память! - сказал я, и с тех пор  прожил с Ядидом миллионы лет.

Как-то я вновь вздумал поговорить со своим нейроном, но как не искал его среди потаённых извилин, он не откликнулся.

 

- Ваша ненависть к бездарным меня пугает. Куда вы предлагаете деть миллионы? Если они бездарны от природы, то их не сделаешь талантливыми, значит, их нужно либо ликвидировать, либо заставить быть исполнителями чьей-нибудь воли.

Это опять пришёл Ордовик. Он пьёт очень много чаю и прячет подальше свои чёрные глаза.

- Это не наша проблема, Гоша, - отвечает ему Зара. - По-моему, это твоё желание устроиться здесь по-божески.

- А вы не хотите? - уточняет Ордовик. - Вам больше нравится чертовщина?

- Мы уже не на Земле, Гоша, - говорю я, и тут-то его лицо делается не по-христиански насмешливым.

 Он не может этого скрыть. Да и к чему скрывать, если я уже сотни раз встречал подобную реакцию. Но именно Гоша знает, что мы действительно не здесь, он только не может смириться, что он не с нами.

- Зара, - говорю я ему, - это вытяжка из всего женского рода. В ней вся история женщины и весь итог этой истории. И я отдаю ей власть над рождением.

- Кто вы такой, чтобы так говорить! - срывается Ордовик.

Лицо его краснеет, он не может сладить с эмоциями. Я несколько раз видел его в подобном состоянии. И в такие моменты от него исходит запах шизофрении. Гоша непротивленец, он никогда не бил людей, но в эти минуты ко мне приходит мысль, что все, кто убивает, делают это из-за страха. Даже лев бросается на человека, потому что не может вместить в себя его мир, не понимает и боится его.

Всё, что не вмещает сознание, проще уничтожать, чем доводить до кипения бедную голову.

Зара смотрит на выведенного из равновесия Гошу и боится сказать слово. А мне всё равно, и я говорю:

- А ты кто такой, чтобы запрещать мне говорить всё, что мне хочется? По-моему, ты просто с теми, кого больше и кто древнее. Будь  со мной миллионы последователей,  ты был бы со мною. А может быть тебе сегодня не дали чаю и посадили на плохое место?

- Прости меня, Господи! - шепчет Ордовик. - Я действительно не могу судить. Спасибо за угощение.

И Ордовик надолго уходит.

Я представляю, как он сидит в своём христианском уголке, борется с чертовщиной, бормочет молитвы и с ехидцей наблюдает за повадками верующих.

Гоша неисправим. Но тем он мне и мил, что из него нельзя сделать благочестивого прихожанина. И деградировать он не может, он лишь может смотреть из своего бездеятельного уголка и примирять, как костюмы, чужие идеи на своё стареющее воображение.

- Ты его выдумал, ты за него и в ответе. Приведи его к чему-нибудь достойному, - настойчиво просит Зара.

Я уклоняюсь от ответа. Я всё ещё только учусь, и у меня нет рецептов на конечные итоги. По-моему, тем и бессмертны боги - что не знаешь, чего от них ждать.

А когда решаешься Быть, то тут же встаёт частокол ещё более сложных вопросов - Как? Зачем? С кем? - Быть. Так что каждый из таких вопросов с превеликими усилиями обрабатывается миллионами стремительных нейронов.

Пусть пока Гоша Ордовик встаёт в свою излюбленную позу отвергнутого. Пускай постоит, как задумчивый аист - в том и прелесть, что приятно наблюдать редких птиц из разряда тех, что непременно оставят эту беснующуюся планету.

А мне же пора прогуляться по Тинюгалу и посетить Гавриила Лагоду, с которым у меня бесконечность общего.

 

 

                                                         

7 Второй отчёт Степана Савельева (Гавриила Лагоды - бывшего генерала Шока) -1

                                                         

 

"Прошло три дня с тех пор, как я в Тинюгале.

С Хетайросом мы расстались, он обещал зайти ко мне через неделю.

Я остался в тридцать седьмом номере, и ко мне подселили музыканта-гастролёра. Он приходит поздно и сразу ложится спать. А я всё так же живу в гриме и постепенно привык к своей новой внешности, так что, глядя в зеркало, не испытываю никаких отрицательных эмоций.

С Хетайросом мы поговорили. Но этот разговор был и будто его не было.

Он объяснил мне меня, и по мере того, как он мне рассказывал, я забывал своё прошлое, так что теперь в моей памяти только история с диадемами, Ядида, президент и Тинюгал. Я не помню ни своего детства, ни матери, ни юности, ничего другого.

Сейчас мне кажется, что пока он говорил, я уменьшился до зародыша, а затем прошёл все стадии развития, и был на его глазах ребёнком, школьником, юношей и, наконец, тем, кем стал. Я не знаю - плохо это или хорошо, но в голове моей нет никаких страхов, никаких тягостных припоминаний, и я всё яснее и отчётливее вижу, как устроен мир. Прежний Шок умер, и я разгуливаю по Тинюгалу его новоявленным жителем.

Мне хорошо. Ветер приносит ко мне говор соседних цивилизаций, а снегопад рассказывает о завтрашнем дне. Я забыл своё прошлое, но дар, заложенный в меня стариком-лесом, умножился, и часто былое выходит ко мне из камней и звёзд, и я гуляю в лабиринтах истории, нисколько не боясь заблудиться.

Теперь для меня любая улочка Тинюгала - это столетия, и, делая шаг, я проживаю год, не имеющий точки летоисчисления. Я знаю, что живу в испытательном сроке, вернее - в подготовительном, когда время закаливает душу и разум, соединяя их во что-то единое.

 

Если бы меня попросили пересказать увиденное мною за эти три дня, я бы не смог этого сделать. Каждый эпизод так тесно соединён с другими, что если его выдрать из материи, он будет всего лишь дымящимся куском мяса, пугающим воображение. Нужно просто сбежать в Тинюгал и тогда узнаешь всё, что тебе захочется.

Правда, есть ещё история моего бытия здесь, и в ней немало интересного.

Например, я подружился с Баязидой, он зашёл ко мне, и мы отправились дарить цветы буфетчице. К нашему изумлению, помещение буфета было разрушено и на его месте здоровенный бульдозер сгребал в кучу кирпичные обломки.

- По-моему, мы не проклинали это заведение, - сказал Баязида и задорно спросил меня: - Не правда ли - замечательный город?

- Я бы не удивился, если бы сегодня на этом месте стоял небоскрёб, - отвечал я.

- Даже так? Ну тогда послушайте любопытную историю, произошедшую вчера со мною.

И он рассказал мне следующее:

- Вчера я нашёл приют у одного очень примечательного господина. Вначале я принял его за местного дурака, наводящего ужас на здешних обывателей. Знаете, в каждом селении есть такая безличность, дающая возможность всякому осознавать себя не самым последним человеком. Но я не брезглив и не боюсь сумасшедших. Более того, их непознанный мир кажется мне более интересным, чем упорядоченная деятельность разумных людей. Все сравнивают этих бедняг с детьми, а я думаю, это совсем к ним не относится. Они такие же, как и все, но в них испорчен механизм, как в часах, и посему мне интересно копаться в деталях. Но отнюдь не для того, чтобы их отладить. Просто через них понимаешь себя и иногда видишь иные возможности хода времени.

Так вот, он привёл меня в двухэтажный домик, мы вошли в подъезд и поднялись в его квартиру. Денег у меня, нужно признаться, совсем нет, и я боялся, что он запросит плату и выгонит меня вон. Но ставя свою клюку в угол, он сказал: "Денег я не возьму, но зато потребую от тебя нечто другое". Я чувствовал себя страшно усталым после бессонной ночи, и мне было совершенно наплевать на его условия. Я сказал: "К вашим услугам", - и снял плащ. "Не дьявол же он, в самом деле, чтобы запросить мою душу", - усмехнулся я и прошёл вслед за ним в комнату, где, знаете ли, охнул. Вот вы видели когда-нибудь шикарную старинную мебель? А мне приходилось. Но я думаю - такой мебели нигде нет. Скорее всего она и не старинная, но до того затейливо отделанная, что вся эта многоформенность не то что подавляет, а как-то всасывает.

Представьте - комнатная архитектура, соединяясь каким-то образом в центре потолка, создаёт ощущение, что находишься в шкатулке, где множество деталей отражается в хитроумно расположенных зеркалах. Эффект, скажу вам, изумительный и неописуемый! Прибавьте к этому запах свечей, которые мой хозяин стал зажигать одну за одной, пока вся комната не заполнилась тысячами огоньков, уводивших каждый в своё измерение, и представьте, как вы, усталый, садитесь в кресло посреди этой фантастики, как ваше тело испытывает блаженство, а эстетическое чувство изливает восторг, словом, когда вы находитесь там, куда вы давно отчаялись попасть - ну что мне оставалось делать, как не уснуть тут же, в кресле!

Я так и поступил, не успев понять - у кого я и где я.

И вот что: в детстве я несколько раз видел один и тот же сон. Он всегда угнетал моё сознание яркостью красок, изобилием лиц и торжественной громкой музыкой. Стоя где-то в углу, я наблюдаю чью-то коронацию или что-то в этом роде. Всё происходит на огромном залитом солнцем поле - нет построек, одни только люди, звери и тысячи летающих птиц. Таких пёстрых ярких одежд мне не приходилось видеть даже в кино. Стоя в отдалении, я различал притягательную фигуру человека, восседающего на поднятом над толпой троне. После этих снов, всегда одинаково повторяющихся, я болел неделю, а то и две чем-то непонятным.

Много лет сна не было, и вот в эту ночь я вновь его увидел. Но только на этот раз я сам сидел на троне и пережил, сознаюсь вам, нечто потрясающее - я видел каждого насквозь. Остановится на ком-нибудь взгляд и в меня вливаются его мысли, я слышу его желания, я вижу, чем заполнен его желудок, как дышат лёгкие, как бежит кровь, и весь он увеличивается до гигантских размеров. Поняв его сокровенные желания, я говорю "живи" или "умри", и гигант исчезает. Потом следующий. Так было долго…

А затем я стал просыпаться, или может быть всё так же спал, но история моей встречи с этим господином повторилась точь-в-точь, только после его слов: "Я потребую от тебя нечто другое", - он провёл меня на кухню, где стояла раскладушка, на которую я лёг и спал уже безо всяких снов.

Меня разбудил хозяин и объявил, что пора расплатиться. Я отвечал, что у меня нет денег. "Тогда дай мне три своих волоса", - сказал он. Я ещё раз уточнил его желание и покорно подставил голову. Он быстренько выдернул волосы и проводил меня до двери. "Заходи, если не найдёшь жилья", - сказал он, а я отправился к вам, чтобы поведать всю эту чертовщину. И теперь я не могу с уверенностью сказать - видел ли я во сне свой первый приход или действительно приходил к нему дважды...

 

Пока Баязида рассказывал, я, конечно, догадался о ком идёт речь, и поэтому жадно проглотил его повествование.

- Что вы скажите о моём приключении? - остановился Баязида.

Я посмотрел ему в глаза и мне понравилось их открытое и дружеское выражение.

- Без ущерба для своей шевелюры вы можете ночевать у этого гражданина ещё несколько месяцев, - ответил я. - И у меня сложилось впечатление, что он вас принимает за ненормального.

- Даже так? - рассмеялся Баязида. - У вас любопытное мышление. И вы тоже склоняетесь к этому?

- Вы такой же бездомный, как и я, а все бездомные - опасны для общества. Пока же нам нужно решить проблему питания. Похоже, в городе с этим туго.

Мы остановились возле вывески "Страховое общество Баги и Аллы", и решили зайти узнать, где обедают служащие этого общества.

Девушка, сидящая за перегородкой, никак не могла понять, чего мы от неё хотим. Было ощущение, что мы изъясняемся с нею на разных языках.

- Вы хотите застраховать свои обеды, как случайные и непредвиденные расходы? - переспрашивала она, раздражаясь всё более.

- Вот вы, ходите на обед? - вразумлял её Баязида, навалившись на перегородку.

- Я хожу, но мои обеды не могут считаться случайными, как и ваши, поэтому я вам ничем не могу помочь.

- А где у вас здесь в городе обедают? Мы приезжие и хотели бы подзакусить, - пытался я внести ясность.

Но девушка ответила, перестав улыбаться:

- И приезжие по нашим правилам не могут застраховать свои обеды как непредвиденные.

- Есть у вас ресторан, столовые или буфеты? – по-джентельменски интересовался Баязида. - Подскажите, как их найти.

- И подсказка не может считаться случайным явлением, - холодно осадила его девушка.

Баязида повернулся ко мне и повертел пальцем у виска.

- Вы зря надеетесь, что я вас начну оскорблять, - улыбнулась девушка.

Мы поняли, что ясность здесь не восторжествует и отправились восвояси.

В этот момент двери открылись и навстречу нам выкатился пузатый крепыш энергичного и самодовольного вида.

- Сколько лет, сколько зим! - развёл он руками и обнял Баязиду. - Что же ты исчез тогда, Мамай дорогой наш! И каким ветром тебя вновь занесло в мой город? Как же тебя зовут - что-то похожее на корриду?

- Баязидой меня зовут, - настороженно ответил мой спутник. - Но вы что-то путаете, мы только вчера познакомились.

- Разве? - и складки на лбу у крепыша забегали, как речные волны. - Ты был у меня вчера? По правде сказать, я перебрал вчера, но не настолько, чтобы забыть о твоём приходе.

- Вчера я у тебя не был. А договаривались мы на сегодня и это было вчера.

- Так ты был у меня или нет?

- Мы вместе вчера приехали.

- Тьфу! - плюнул Бага. - Ты совсем заморочил мне голову. Ты любишь шутить, да? - он ткнул пальцем Баязиду в живот и расхохотался брызгая слюной.

- Эти господа, - укоризненно вмешалась девушка, - хотели провести свои обеды через нашу фирму, как непредвиденные.

- А в чём, собственно дело? - насторожился Бага. - Вы жаждете стать нашими клиентами?

- Вы что-нибудь понимаете? - шепнул мне Баязида.

- По-моему мы отстали от жизни, - ответил я.

- Похоже, - и он спросил Багу: - Сударь мой, в этом городе есть место, где можно перекусить?

- Ха! - гаркнул Бага. - Так вы хотите жрать! Давайте ко мне в ресторан, это в двух шагах отсюда.

С ответным укором мы посмотрели на девушку и вышли на улицу.

 

 

 

7 Второй отчёт Степана Савельева (Гавриила Лагоды - бывшего генерала Шока) -2

 

 

 

И действительность поразила нас!

Прежней улицы не было. Дома сделались разноцветными и повеселевшими, всюду высились новые - многоэтажные, со стеклянными входами, со статуями и всяческими рекламными плакатами. Прямо таки - сверхцивилизация.

- Здорово изменился город, да? - радовался Бага, видя наше непритворное изумление. - Сколько души я вложил в него, сколько крови из меня выпили каменные задницы!

Он остановился у шикарного автомобиля и, открыв дверцу, самодовольно скомандовал:

- Вперёд, орлы! - и задержав меня, подал руку: - Будем знакомы - Бага!

- Савельев, - пробормотал я, - Степан.

- Не робей, дядя Стёпа! Сейчас будешь сыт и пьян! Это вам не Москва, где кормят тухлятиной!

Я влез в машину и только тут увидел, что сжимаю в руке букетик гвоздик, предназначавшихся буфетчице. Не знаю почему, но я торопливо бросил их на асфальт.

Баязида заметил это и грустно сказал:

- Пусть это будет нашим даром ушедшему времени.

Машина рванулась с места и понеслась по улице, игнорируя светофоры и дорожные знаки.

- Хозяину города - зелёную улицу! - вращая баранку, весело орал Бага.

Меня, и я думаю, Баязиду, просто раздавило произошедшее. Мы болтались на сиденьях как два безвольных мешка.

- Хорош городок! - хвалился Бага. - И без всякой скромности - моя заслуга! Как им хотелось меня раздавить, уничтожить! Это я про галстуков, то бишь чиновников, что здесь изображали власть. Где русская смекалка, куда улетучивается русская идея? - спрашивает вся интеллигенция. Приезжайте ко мне, говорю им, посмотрите как я дал под зад всем этим пиджакам и галстукам, как я разнёс их кабинеты и выгнал на улицу вместе со всеми их идиотскими бумажками! И всё это без кровопролития, без единого выстрела! Я занял умы - это самое главное! Наш брат любит разговоры, сплетни и вообще всяческую чепуху. Но особенно он любит рулетку - несомненно божественную игру! Бог для нас - это случай! И если общество устроено так, что любая случайность может обернуться для тебя прибылью - наш брат и будет шевелить мозгами и извлекать из всякого пустячка выгоду. Хаос - вот любимая стихия русской души! Чтобы не было никакого порядка! Пожалуйста - я предложил каждому нести всяческий бред, и тут только успевай рассовывать идеи по карманам - и обязательно осуществляй какой-нибудь безумный, совершенно убыточный проект - один на сотню. Вот он - стимул для всех! Вот где занятость ума! Теперь у нас каждый мальчишка - великий фантаст! Конкурсы, бесконечные конкурсы - с премиями и славой! Но откуда деньги? - спросите вы. Да разве нашему брату нужны деньги, - хитро рассмеялся Бага, - ему сегодня выпала удача, завтра он их спустил мне и снова мечтает и снова рвётся к удаче. Хотя, если по правде, у нас тут десять крупных заводов, и только два из них не мои, и мы уже напрямую торгуем с заграницей. Вот, кстати, отель для иностранцев, вы в нём остановились?

- Так мы же не иностранцы, - вздохнул Баязида, - мы бездомные.

- Тогда я вас покупаю! - обрадовался Бага. - Буду платить за бред - валютой и наличными, по началу по пятьсот на брата, идёт?

- Заманчивое предложение, - пролепетал Баязида, - а в каком количестве потребуется бредить?

- Три машинописных листа в неделю! Самое невероятное, безумное и желательно подсознательное - так, чтобы сам ничего не понимал. Я сразу просёк, что вы - башковитые ребята и в головах у вас настоящий хаос, бред и галлюцинации! Я на этом собаку съел! Вот смотрите - вон то здание видите? Это Клуб Бредятины. Туда вы будите сдавать свою продукцию. Договорились?

- Нужно подумать, - ответил я.

- Думайте! - хохотал Бага. - Я вас всё равно куплю! Посмотрите направо - это наш свободный рынок, здесь можно купить даже людей, желающих быть рабами. Кстати, у нас уже строится свой космодром, и я думаю, через год мы сделаем первый вояж по близлежащим планетам!

- Но это уже слишком! - воскликнул Баязида. - Вы говорите серьёзно?

- Я брежу! - кричит Бага, и мы резко останавливаемся у обочины. - Не бойтесь мечтать, господа, и я подарю вам желаемое!

- Я уже где-то слышал подобный призыв, - сказал мне Баязида.

 

А потом мы ели и пили в великолепной расслабляющей обстановке. Честно говорю, я не пробовал подобных блюд даже на приёме у президента.

Но меня удивил Баязида, он не выказывал восхищения и поглощал кушанья с таким невыразительным видом, будто едал их каждый день.

А Бага ел почти руками, соус капал ему на брюки, и он, чертыхаясь, размазывал его салфетками. Выпив добрую бутылку вина, он сказал:

- Я ценю отверженных мечтателей, и знаете почему? Во мне самом нет ни грамма фантазии. Я элементарный бухгалтер и в голове моей сплошь сухие и мёртвые цифры.

Сказав это, Бага неожиданно и непритворно разрыдался. Он не плакал, а ревел, как ребёнок, у которого забрали игрушку. И я, пьяный от еды и выпитого, стал утешать его.

Постепенно Бага успокоился и стал сам утешать себя:

- Я очень способный бухгалтер. Я знаю, что делать с идеями и даю им жизнь! Все говорят, что у меня качества блистательного стратега! И я не спорю - народ не станет лгать, он знает, что никакие потусторонние силы не помогают мне. Всё сам, сам - вот этой головой, этими руками. Весь город говорит - Багай, сделай нам рай. И я сделаю!

Он хлопнул по столу кулаком, но Баязида спокойно пил своё вино и совершенно трезвыми глазами смотрел на нас.

- Никто не вырвет у меня тайну! - закричал Бага. - И не приставайте ко мне, я вам всё равно покажу кукиш!

Тут подошёл официант и объявил:

- Алла Борисовна ждёт вас на улице.

И с Багой произошло чудо: он подобрался, пьяная пелена слетела с его лица, виновато улыбаясь, он оправдывался:

- Жена, друзья, это святое дело! Я вас познакомлю. Приходите завтра вечером и подпишем контракт, разместим вас как следует.

Он жал нам руки, заглядывал в глаза и просил извинить за свой уход. Я дал обещание и он скоренько побежал к выходу, наказав официанту обслуживать нас.

 

- Что вы на это скажите? - заплетающимся языком спросил я Баязиду.

- Меня устраивают его условия.

Я вытаращил глаза и к своему изумлению отрезвел в одну секунду.

- Вы понимаете где мы находимся? - поинтересовался я.

- Я думаю, мы вступили в новую эру. И это меня устраивает. Если мы сейчас начнём задавать себе вопросы, то вряд ли ответим на них правильно. Тем более там, - указал он на окно, - всё может оказаться прежним, и наше здравомыслие не выдержит подобных перегрузок.

- Тогда посидим ещё и съедим сколько сможем.

Так мы и сделали.

Хладнокровие Баязиды восхитило меня. Он бесспорно имел аристократическую породу и на него было приятно смотреть. Мне хотелось поговорить с ним о приютившем его хозяине, но я сдерживался, понимая, что он не сможет ничего добавить к рассказанному.

Поэтому мы молча уничтожили остатки пищи и с некоторой опаской вышли на улицу.

Город остался прежним, то есть он был таким же, по которому мы мчались в машине.

Не зная куда идти, мы решили прогуляться, чтобы на ходу сориентироваться.

Постепенно высокие дома сменились на приземистые, и, остановившись на одной из пригородных улиц, Баязида сказал:

- Вот здесь я увидел человека с клюкой.

- Вы пойдёте к нему?

- Разумеется, - отвечал он, - у меня нет денег.

- Я вам могу одолжить.

Он отказался, пояснив, что не любит брать в долг.

- Может быть мы посетим моего хозяина вместе? - предложил он.

- Как-нибудь в следующий раз, - уклонился я, - но я вас провожу.

 

Солнце уходило за горизонт, в город опускались сумерки, тонкий снежок хрустел под нашими ногами.

- Что вы подразумеваете под новой эрой? - начал я после долгого молчания.

- О, это очень длинный разговор. Вот вас удивила моя спокойная реакция на сегодняшние чудеса. А между тем - в душе моей до сих пор горит возбуждение. Я был поражён не меньше вашего. Хотя, кстати, и вы внешне выглядели спокойным, что странным образом не соотносилось с вашими эмоциями.

Я вспомнил о гриме и промолчал. Баязида подождал и продолжил:

- Я был поражён реальностью необыкновенного, но и был готов к ней. То, чем я жил от рождения, постепенно как бы поизносилось. Когда-то я ждал от жизни - людей, событий, успеха - для чего и предпринимал всяческие усилия. Но постепенно, огонь любопытства и ожидания стал угасать во мне. В мой разум вошла печаль, я уже понимал, что те события и люди, которых я ждал - есть усреднённый результат деятельности всех, а мой жизненный успех в лучшем случае может вписаться в эту усреднённость, чтобы она же кормилась мною энное время. Случались важные события, происходило даже на первый взгляд невероятное, появлялись громкие имена, но стоило попристальней всмотреться - всё оказывалось крошечным результатиком работы меркантильного общественного мозга. И невероятная тоска пронизывала меня, когда мне подсовывали новые имена, когда я смотрел на всяческие авангардные поиски или слышал о научных открытиях. Хандра стала моей спутницей, и я первый назвал себя ипохондриком. Жизнь текла, как река по тысячелетнему руслу, и, находясь в ней, я тратил все усилия на то, чтобы только не попадать на стремнину, держаться ближе к берегу, подолгу жил в тихих заводях, пока очередной стихийный разлив не увлекал меня в известное мне будущее. Вам не скучно?

- Увы, история вашей жизни невероятно напоминает мою. Но только я не помню своего прошлого.

- Что так?

- Да один хороший человек почистил мой мозг.

- Вы счастливчик, если это действительно так. А меня угораздило влюбиться. Отчего я и сбежал сюда, подальше от стремнины. Влюблённый ипохондрик - это отвратительное зрелище.

- А свою влюблённость вы тоже относите к усреднённому результату работы общественного мозга?

Баязида остановился и посмотрел на меня. В глазах его было удивление.

- Какой точный вопрос! Тогда я должен сказать о второй половине моего представления о жизни. Да, я полюбил до странности страстно. Такого я от себя не ждал. И, изумившись себе, я познал красоту изумления. Мне открылась простая мысль - если мне не нравится общий ход движения, то значит возможен принципиально иной. Более того - он не только возможен, он должен быть, он давно есть - так сказал я себе, и покатил сюда. Почему сюда? Это отдельная история, и я вам расскажу как-нибудь. А сейчас мы уже пришли - вот тот самый дом, где за ночлег берут натуральными волосами. Зайдёте?

- Нет, нет! Это совсем неудобно. И я пока не готов.

- Даже так? Ну тогда до завтра. Вы совсем озябли и посему нам придётся в одиночку разбираться с сегодняшними впечатлениями.

- Может так и лучше, - протянул я руку.

- Смотрите! - воскликнул Баязида, - вон мой незнакомец!

 

Он показывал на окно. Я быстро посмотрел и увидел человека, открывающего раму.

Помня разговор с Хетайросом, я бросился к ближайшему подъезду.

- Что случилось? - догнал меня Баязида.

- Сейчас я ничего не объясню, - избегая его взгляда, ответил я.

- Даже так, - улыбнулся он, - это становится невероятно любопытным. Зачем он открывает раму?

Сквозь стекло входных дверей мы смотрели, как человек открыл окно и уселся на подоконник, посвистывая какой-то расхожий мотивчик.

- По-моему, у него отличное настроение.

И только Баязида произнёс это, как Тинусов (это был, конечно, он) высунул добрую часть тела на улицу и закричал:

- Где они?! Где те гады, что не давали прочесть мне книгу!

Под его окнами как раз проходило три человека. Пожилая женщина и парень с девушкой. Женщина вскрикнула, развернулась и бросилась бежать. Парень взял девушку за руку, они отошли подальше и стали слушать.

А к нам в подъезд вбежал здоровенный мужик, на ходу повторяя:

"Сколько же можно! Доколе терпеть будем!", - он поднялся на второй этаж и хлопнул дверью.

- Куда вы попрятались, скрывавшие от меня величие, когда я был ребёнком! - кричал Тинусов, и клубы пара летели от его окна. - Вы хотели сотворить из меня потешника, дабы я возводил пирамиды вашим придурковатым вождям! Вот книга - которую вы от меня усердно прятали!

Он поднял руку и стал трясти объёмным томом.

- Здесь моя родословная, здесь моя беспрерывная нить, здесь моё бушующее будущее, здесь желание меня, а эти поганцы хотели сделать из меня пузатого пеликена, статуэтку бога, над которым смеялся бы каждый ребёнок! И после этого я должен быть спокойным?! Я уже сто раз просил покаяться и не путаться у меня под ногами. И что же? Вместо того, чтобы пожелать чего-нибудь приличного, все занялись политическим блудом и каждый подыскивает себе новую крысиную норку! Ну как, как я могу любить вас - если бациллы тупости сделали из вас угрюмых ослов! Я пытаюсь выдавить из вас хотя бы каплю, оправдывающую ваши предательства, а вы всё так же пугаете меня своим внутренним миром! Где он?! Где ваш мир?! - закричал он, свешиваясь наружу. - Желудок и кишки - это и есть ваша духовность?

Тинусов вскинул вверх руку, и книга, лежащая на подоконнике, свалилась на землю. Парень быстро схватил её и бросился бежать, вслед за ним устремилась девушка.

- Отдай! Отдай, нехороший, скверный человек! Не обижай своего бога! Вернись, несчастный!

Но беглецы скрылись в одном из проулков. Тинусов посмотрел им вслед, и довольно усмехнувшись сказал:

- Чтобы сегодня у всех не читающих книги случились кровавые поносы, несварения и долгая мерзопакостная головная боль!

После этих слов он спрыгнул с подоконника и совершенно непринуждённо стал насвистывать прежний мотивчик и закрывать окно. Наконец, он задёрнул штору и мы вышли из подъезда.

 

- Что это была за книга? - задумался Баязида.

- И почему мы не смеялись? - недоумевал я.

Из-за угла вышла пожилая женщина.

- Угомонился антихрист! Того и гляди - напустит на город чертей!

- А скажите, - обратился к ней Баязида - кто этот человек?

Женщина боязливо глянула по сторонам и зашептала:

- Богом себя объявил мужик. Что захочет, то и кричит на всех улицах - натуральный дьявол. На кого не посмотрит - сглазит, а то какой-то вони на всю улицу напустит. И в его доме все стали ненормальные, почти не выходят, на что живут - неизвестно, а в городе всё теперь вверх дном - пойдёшь в одно место, а придёшь в другое. Мы уже во все инстанции писали - только ни ответа, ни привета. Я смотрю вы приезжие, так лучше держитесь этого места стороной - наткнётесь на него - просто так не отпустит.

- А что сделает?

- А кто знает, что у Бога на уме, - печально ответила женщина, - разбираться, говорит, с вами буду! А мы, убогие, в такое время жили, что у каждого кучка грехов найдётся.

- Так вы верите, что он бог? - спросил я.

- Не хочу я об этом думать. Бог он - не бог, а милицию всю извёл, нету теперь её у нас - все с ума посходили, и все разумом страдаем - то будто здесь живём, а будто и в каком-то другом государстве. Привыкли уже.

- Даже так, - сказал Баязида, ушедший в свои мысли, - ну, до завтра!

И не взглянув на меня, побрёл к подъезду. Я посмотрел, как он исчез за дверьми, подождал с минуту, и уже совершенно продрогший помчался по темнеющему городу в свой желанный тридцать седьмой номер.

Мне оставалось только надеяться, что гостиница никуда не исчезла за моё отсутствие".

 

 

 

8.За что восхваляют одних и поносят других?

 

 

 

За что восхваляют одних и поносят других? Для чего это нужно?

Я задаю себе эти вопросы и не отвечаю на них. Я задаю их по привычке. Для себя я их давно решил.

И из всего того, как устроено человеческое бытие, я восхищаюсь всего лишь двумя великими законами. Они приводят меня в трепет - они заставляют меня снять шляпу перед механикой бытия. Специально для этих торжественных моментов я купил шляпу и теперь каждый день хожу в два учрежденных мною места.

Зара провожает меня на крылечке и говорит:

- Только не стой подолгу с непокрытой головой - сегодня мороз.

Я ей обещаю, а сам знаю, что восторг перед великими законами превысит инстинкт самосохранения, и ветер будет трепать мои волосы, а снег (да будет он пушист и лёгок!) густо покроет мою шевелюру.

- Вон этот Хетайрос опять пошёл, - брюзжат тинюгальские старушки и долго смотрят мне вслед.

Они не понимают, для чего я живу и что на этом свете делаю. Скорее всего они думают, что я ворую или уже наворовал, а теперь живу себе, как клоп, надолго насосавшийся крови. В любом случае - они уважают не пойманных воров и с громадным чувством сопереживания представляют, как я пересчитываю свои хрустящие банкноты.

Сегодня они особенно долго провожают меня взглядами и стоят, застывшие, как деревянные идолы северных народов. Сегодня я взял с собою Ордовика, что стало для них событием более важным, чем какой-нибудь военный переворот. Столько лет я ходил мимо них один, став неотъемлемой частью ландшафта, столько лет мы здоровались, как проплывающие рядом планеты, что появление моей тени рядом со мною привело их в столбняковое состояние.

Густой снег (лёгкий и пушистый!) ложится на их неподвижные головы, и я твёрдо уверен, что на обратном пути мы снова увидим тех же старушек, потрясённых знаменательным для них событием.

- Доброго здоровья и острого зрения вам! - кричу я им издали и старушки скрываются за снежной пеленой.

 

- Куда мы идём? - в третий раз спрашивает меня Ордовик, и я вижу, что он совершенно безразличен к снегопадам.

- Чтобы делать весёленьких человечков, - говорю я, - нужно хотя бы изредка самому придуриваться, кидаться тортами, бить в таз и рассыпаться остротами.

- Это вы к чему? - хмурится Ордовик, так и не привыкший к складу моего мышления.

- Ты несёшь свой постоянный крест туда, куда тебя гонит общество, а я расставляю свои кресты на всех мною освоенных пространствах и иду далее, туда, где до всяческих обществ нет никому дела.

И хотя я не склонен заботится о завлекательности, потребностях, способностях, умственном развитии, вкусовых ощущениях массового или общественного слушателя, на этот раз я всё-таки вынужден сделать небольшие пояснения, учитывая, что Ордовик отправился за мной без шляпы. Уши у него красные, борода в инее, а кончик носа начинает белеть.

Я оттираю ему нос снегом и настаиваю, чтобы он намотал на голову шарф. При этом я замечаю, какое громадное удовольствие испытывает Ордовик от проявленного к нему внимания. Лицо его блаженно глупеет, так что он не в силах справиться с собой.

- Бесхозный ты мой, - говорю я, завязывая ему шарф, - молишься, как проклятый, а всё некому о тебе позаботиться. Вот так ты выглядишь вполне обеспеченным человеком, а теперь слушай внимательно:

Когда я первый раз попал в Тинюгал, здесь не было ни кладбищ, ни родильных домов. И первым делом я учредил их. К тому времени я познал два великих закона человеческого бытия.

Первый из них - победа смерти.

"Умри", - говорю я всемогущему правителю, не знающему пределов своей тупости.

И он, упившийся своей безнаказанностью, вознамерившийся остаться в веках, холодеет, выкатив остекленевшие бессильные глаза. Разве это не достойно восхищения?

"Умри", - прошу я какого-нибудь упоённого своей ничтожностью лизоблюда, какую-нибудь бездарность, задушившую сотни творческих ростков - и чей-то отравленный мозг лопается от притока крови, так, что она сочится из ушей, а казавшееся кому-то вечным безобразие уходит в небытиё, принося тысячам людей новые надежды. Разве подобный финал не велик и не прекрасен?

"Умри", - разрешаю усталому и исчерпавшему свою судьбу страдальцу, желающему вечного спокойного сна, - и облегчённо вздохнув, он погружается в тёмную ночь, дабы видеть там всё, на что он способен. И разве смерть не будет для него высшим блаженством?

Вот мы стоим на кладбище, где я снимаю шляпу перед мудрейшим механизмом жизни.

Перекрестись и ты, Ордовик, поклонись космическому величию и поблагодари меня за мой нелёгкий и необходимый труд.

"Какое кощунство!" - хочет сказать Ордовик, но губы не слушаются его.

Он в моих владениях, и здесь я накладываю печать на уста.

Подняв глаза к мириадам снежинок, я говорю:

- Спасибо тебе, моё космическое "я", за хлопоты о беспризорных человеках, нашедших свой дом в безднах заботливой смерти. Благодарю тебя, мой Хетайрос, за то, что ты не оставил без внимания отбродивших по земле людей.

После этих обычных слов я склоняю голову и целую свою холодную руку.

- Ордовик, посмотри, как здесь тихо и уютно, - поднимаю я глаза - не хочешь ли и ты остаться здесь и испить чашу до дна?

Его глаз наполняются ужасом, Ордовик боится, его разум говорит, что он видит спектакль, но душа его трепещет от веры в мои возможности.

- По твоему испугу я понимаю, что ты ещё хочешь погулять среди себе подобных, - успокаиваю я. - Что ж, поживи и оставь после себя наследников, так как я тебе ещё поясню - что значит второй закон жизни.

 

Мы уходим от кладбища и идём привычным для меня маршрутом. Ордовик молчит и из него сочится дух шизофрении - симптом, дарующий ему ускоренное развитие.

Снегопад прекращается, и побелевшие домики Тинюгала предновогодней бодростью искрятся на выглянувшем солнышке. Ордовик думает о том, как хорошо возвращаться от смертей и могил с многократно усиленной радостью от обладания жизнью. Так бывает, когда чудом выбираешься из мясорубки, в которую тебя равнодушно толкала коварная судьба. Ты побродил среди печальных крестов и почувствовал, как на тебе скрестился конец мира - это высшее чувство, дарованное победой смерти.

 

- Вот мой родильный дом, - показываю я на уютное здание, во дворе которого любящие отцы успели поналепить из снега зверинец.

Мы прогуливаемся среди летучих змеев, водяных, леших и прочей весёлой нечисти.

- Хетайрос пришёл! - кричит женщина в белом халате и скоро во всех окнах появляются лица любопытных рожениц.

Здесь меня любят, здесь есть поверье, что я приношу счастье, и часто просят сказать несколько слов, веря что моя речь обладает магической властью.

И я стараюсь говорить с такой силой, чтобы чуть-чуть дребезжали стёкла и роженицы могли расшифровать смысл сказанного:

- Привет вам, матери, родившие от книг и зачавшие от идеи! - начинаю я на глазах у оглохшего Ордовика. - Пусть немощь и чёрствость ваших предков не проникает в сердца ваших чад! Я хочу увидеть их способными читать прошлое и желать будущее. Я подожду, пока каждый из них загадает свою звезду, куда я приду долгожданным гостем!

Женщины улыбаются и некоторые подносят к стёклам спелёнатых долгожителей, чтобы я поласкал их взглядом.

Эта процедура занимает не более двух минут и, помахав рукой, я отправляюсь с Ордовиком в обратный путь.

- Жаль, что ты не смог услышать моего сегодняшнего экспромта, - говорю я ему, - но, может, ты понял второй закон жизни?

- Я же как-то говорил, что мне не сразу понятен ваш язык, - миролюбиво отвечает Ордовик.

- К сожалению, я вижу, что на тебя больший эффект произвело кладбище и ты далёк от восхищения деторождением. Но именно в нём торжествует второй великий закон.

Очень часто из людей делают подлецов, хамов и вообще существ, отдалённо напоминающих человека. Можно очень просто сотворить целую империю из негодяев и рабов. В истории сие проделывалось постоянно. Лично я наблюдал целые эпохи, когда, казалось, не будет никакой надежды на появление подобного мне. Кто, говорили мне чувства, может рождаться от этих развращённых отупевших двуногих? Я видел времена, когда от многих народов оставалась горстка жалких ничтожеств, продолжавших истреблять друг друга. О, Ордовик! Если бы ты мог знать - какие муки испытывал я и сколько раз накладывал на себя руки при одной только мысли, что я похож на тех, кто называл себя хозяином животных.

- Слушай, Ордовик, что такое второй великий закон жизни! Это смех детей над своими отцами, это неприятие отцовских извилин и нежелание быть похожими на своих матерей. Вредность, каприз и упрямство - вот что дарует надежду, когда уже нечего ждать от поколений предателей, хапуг, жадин, бездарей, когда праздник глупости вызывает сладостный визг, когда весь мир нашпигован идеалами, испускающими зловоние, - вот тогда и рождаются мутантировавшие дети - потомки палачей и самодуров - использующие родительские золотые для пускания блинчиков по поверхности зеркальных вод. Ты представляешь, сколько в этом законе силы, огня и красоты! При одной только мысли о подобных детях я снимаю шляпу и советую тебе замереть и послушать их победный игривый смех.

Видимо, на Ордовика подействовало сказанное, мы остановились - я с опущенной шляпой и он - вытянувшийся в струнку со всклокоченной бородой.

- Спасибо мне за бесконечные вредности и упрямства, за ехидные смешки и изнурительное фырканье тех отверженных мальчишек и девчонок, о коих я мечтал, накладывая на себя дрожащие руки.

После этой тирады Ордовик побежал прочь, чем вызвал у меня небывалый подъём сил.

 

А я не собирался расставаться со своей тенью так быстро. Прошли те времена, когда Ордовик высасывал из меня энергию, когда я карабкался из вороха болезней и удивлялся здоровью своей молчаливой тени.

Долго я не знал, что она думает и говорит за моей спиной. Я и не предполагал, что она может завидовать мне, собирая досье на мои высказывания. А оказалось, она захотела стать мною и передразнивала все мои жесты. Оказалось, что она страдала от привязанности ко мне - и это открытие вызвало у меня лёгкое раздражение. В самые сокровенные, а то и интимные моменты я стал различать её желание испытывать мои чувства. И всё, чем я обладал, стало порождать у неё страстное вожделение. Моя тень заболела мною.

Я смотрел на неё и видел, как она не похожа на меня. А она нашёптывала, ложась у моих ног:

- Тебе нужна слава и деньги. Ты талантлив, подобного тебе нет и ты представь, сколько ты мог бы сделать, будь у тебя финансовая независимость и известность. Тебе не нужно кланяться - сделай несколько стандартных ходов, а далее будет свобода мышления. Так поступают все игроки...

Она говорила недолго и почтительно выслушивала мои возражения. Она соглашалась со мной, но всегда оставалась при своём. И я замечал с каким укоризненным удовольствием она встречает мои неудачи.

"Что мне в ней? - думал я. - Зыбкое подтверждение моего существования. Обманчивое ощущение будто ты не один. И её вечное предательское бегство, когда сидишь в темноте".

- Темнота - моя родина - шептала она, - а ты - лишь существование между мной и светом.

И после этих слов я стал бояться собственной тени. Её интриги выглядели невинными и неумышленными. Ну что, например, с того, что она загораживала какую-нибудь колдобину, а я со всего маха, следуя вслед за ней, грохался во весь рост, расквасивши себе физиономию.

- Что поделаешь, - сочувствовала она, - луна светила тебе в спину, и разве я в силах изменить законы вселенной?

И это притом, что у неё никогда не было ни единой царапинки.

Я не мог избавиться от неё, она отражалась на моих книгах, она мешала мне ясно видеть, она ложилась на любимые для меня лица, она обезьянничала, искривляя меня, она была со мной всюду, даже в постели!

Я пытался уличить её в зависти, но она обижалась и уходила мне за спину, чтобы вздыхать там вздохами мученика. И тогда я звал её пообщаться, мы чувствовали единство, и, казалось, находили общий язык. Наконец я не выдержал и применил своё сильнейшее оружие - я замолчал. Я жил так, словно никого рядом не было, и если тень ложилась впереди меня, я разворачивался и шёл в другую сторону. Скоро на неё стало жалко смотреть - она сделалась незаметной и маленькой. Но я был неумолим.

И как-то она попросила:

- Я больше так не могу. Давай я уеду в город теней и там найду своё счастье.

Я кивнул и она уехала.

С тех пор я стал Хетайросом Не Отбрасывающим Теней.

Люди не внимательны, они не замечают этого, а если бы заметили, то наверняка посчитали бы меня призраком и взялись бы изгонять отовсюду, выказывая глубочайшее невежество.

Вот и Ордовик боится мистики, хотя сам на все сто процентов состоит из неё. Он - тень, которой дарована вольная, и много утечёт воды, прежде чем он перестанет бояться света.

- Ордовик уникален, он просто не может объясняться с окружающими, - говорит Зара. - Пусть обретают плоть твои тени, я так люблю жить, когда вижу тебя всюду.

- Рожай их чаще, - улыбаюсь я и чувствую, что она ждёт моего поцелуя.

 

Но сегодня нам помешал вернувшийся Ордовик. Он приехал из дальнего монастыря, где долго прятался от Тинюгальских событий.

- Вы очень изменились, - говорит он мне. - У вас лицо другого человека. Встретил на улице - не узнал бы.

Я смотрю на Зару и вижу, как ей хочется поведать тайну о Гаврииле Лагоде.

- Ты же знаешь, как я непостоянен. Что нового?

Ордовик рассказывает, как бурлит Глюкомания.

- Даже монахи беспрерывно читают газеты и смотрят телевизор. Всюду брожение, того и жди, что начнётся гражданская война.

- И там ты не пришёлся ко двору, - сочувствует Зара. – Может, поживёшь у нас?

- Нет, нет! Мы уже пробовали. Так лучше, когда я гость.

И Ордовик со счастливой улыбкой рассказывает, что и у него уже стала появляться маленькая тень. Он встаёт к свету и с серьёзностью ребёнка демонстрирует свои возможности.

Небольшая тень действительно копирует его движения, но она так мала и невыразительна, что я стараюсь его подбодрить:

- У тебя всё впереди, Гоша. Давай я тебя познакомлю с интересной женщиной.

- Для чего? - вздыхает он. - Вы же знаете, что я к ним равнодушен.

- Но ты хотя бы будешь ходить ухоженный, она будет тебе готовить.

- А что я ей дам взамен?

- О, Гоша, - льстит Зара, - она будет счастлива, что у неё такой красивый и благородный муж.

- Жениться?! - вскричал Гоша. - Господи, пронеси эту чашу мимо меня!

Он стал креститься и передвигаться поближе к выходу.

- Где же ты будешь сегодня ночевать? - спрашивает Зара.

- Лягу где-нибудь на полу. Куда бы тень ни легла, ей везде удобно, - и Ордовик с горьким укором посмотрел на нас.

Мы наполнились сентиментальностью, но устояли.

Дверь хлопнула, и Гоша вновь надолго исчез.

Я знаю, о чём он догадался. Он понял, что на моём кладбище нет мертвецов, а в моих родильных домах не родятся человеческие дети. Понял, но промолчал.

- А ты куда? - спросила Зара, увидев, что и я стал одеваться.

- Мне нужно встретиться с генералом, я обещал.

Зара понимающе кивнула, и когда я ушёл, села читать книгу, которую выменяла у одного парня на пособие по сексуальной патологии.

Она читала, а тени её переживаний наполняли комнату, просачивались сквозь щели дома и уплывали в Тинюгальские пространства в поисках счастливой и интересной действительности.

 

 

 

9. Как всегда Баст пришёл на службу самым первым

                                                        

 

 

Как всегда  Баст пришёл на службу самым первым. Он сел за стол и открыл ежедневник. Сегодня день оказался без записей. Это удивило главного редактора. Обычно листы были испещрены предстоящими встречами, пометками, и не было ещё дня, чтобы лист был чистым. В редакции всегда полно дел, и почему это сегодня - двадцать первого января - такое непонятное затишье?

Делать было абсолютно нечего, разве почитать свежие газеты. Но свежие газеты больше месяца в Тинюгал не поступают. И вообще - связь с внешним миром прекратилась. Поезда проносятся мимо, транспорт не въезжает и не выезжает. Тинюгал изолирован.

"И всё из-за этого барабанщика!" - чертыхнулся Баст и стал размышлять, как можно было бы вырваться за пределы Тинюгала.

Он прохаживался по кабинету, подходил к окну, смотрел на площадь зимнего города. Ничего существенного не придумав, вызвал секретаршу и сказал:

- Я буду у Багая и вернусь через часа три.

Секретарша понимающе кивнула и по её улыбке Баст понял, о чём она подумала.

В городе ходили слухи, что главный редактор - любовник Аллы Борисовны. Знал об этих пересудах и Бага.

Как-то в длинном коридоре он прижал Баста к стенке и больно сжав ему руки, спросил:

- Ты был с Аллой?

- Что значит был? - задохнулся от ненависти редактор.

Бага встряхнул его и, выпучив глаза, прошептал:

- Я тебе сейчас морду набью!

- Ты стал богатым человеком, ты хозяин, но так и не научился интеллигентным манерам. Я тебя не боюсь, бей, если ты дурак.

- Сам ты пошляк! - ещё сильнее сжал пальцы Бага. - Если я что-нибудь узнаю, то сделаю из твоей рожи заднее место.

Так они поговорили, и с тех пор Баст избегал оставаться с ним наедине. Может быть, он и хотел бы примирения, но самолюбие и какая-то патологическая неприязнь противились разуму, и Баст, прошедший долгую чиновничью выучку, всегда зачем-то противоречил всемогущему Багаю.

Город разделился на две половины, вернее, приверженцев Баста было гораздо меньше, но они больше обсасывали кости неприятелю, и даже когда барабанщик прошёлся по улицам и город оказался в изоляции, сторонники Баста продолжали критиковать неинтеллигентность "багаевцев" и не замечать, как сами повально вымирают. То есть, они уходили из жизни самым натуральным образом, а оставшиеся, шагая в похоронных процессиях, шептались о новых сплетнях. Они существовали как бы параллельно процессу, захватившему Тинюгал, никак с ним не соприкасаясь и двигаясь по инерции по своей избитой прямой.

Самым волнующим для Баста и его союзников была тайна успехов Баги.

Об этой тайне тот и сам выкрикивал не раз в подпитом состоянии. Баст догадывался, что за выкриками кроется нечто важное, и в эти моменты всегда старался оказаться поближе. Но никогда ещё, будучи и мертвецки пьяным, Бага не шёл далее туманных выкриков. Обычно он начинал говорить о строительстве нового мира, о рае для будущего и всё это было так знакомо, что слушатели начинали откровенно зевать и требовать веселья.

 

Сегодня Баст решил напрямую поговорить с Аллой Борисовной и открыть ей глаза на ситуацию, в которой оказался город. Он шёл по тихим улицам и, как всегда, ласкал себя мыслью, что Алла любит его, любит тайной и страстной любовью. Это единственное утешение для неудачливого Баста.

Он вспомнил тот день, когда вместе с Багой вернулся в город, и как был тогда главным редактором тупой газетёнки, так и остался им. А Бага? Этот грязный пузан с обезьяньим рылом сделался кормчим города, мотается на своих самолётах по миру, гребёт деньги лопатой и ложится спать с кинозвездой, слюнявя её своими вывернутыми губищами…

И чем дальше он так думал, тем невыносимее ему было жить. Мозг наполнялся желчью, руки тряслись, а в глазах стояли слёзы ненависти.

- Она любит меня, - шептал он и видел день, когда она опомнится и откроет свои истинные чувства.

Настал момент, когда можно ускорить развязку.

Город в блокаде. По-видимому, скоро начнётся голод. Бага падёт, и Алла должна понять это. Она живёт в своём мире и не дооценивает объективные события. Проклятый, а может быть и избавительный барабанщик вызвал смертельный конфликт. На что теперь может рассчитывать маленький зарвавшийся городишко, если ему противостоит громадина государства! Теперь только не терять время, показать себя и ускорить Багино падение. Подобная инициатива будет учтена и не останется незамеченной.

С таким настроением шёл Баст навстречу своей судьбе.

Недавно он был ребёнком, школьником и золотым медалистом, он выдавал всё, чего от него хотели преподаватели в университете, он экономил деньги на чернилах и бумаге, покупая всё самое дешёвое, он построил себе дачку и взращивал покладистую дочь, никогда не пользовался общественными стаканами и сам ходил покупать мясо. Он не был ни новатором, ни консерватором.

А был он профессионалом, проводящим правительственные курсы в жизнь. Он умел хлёстко высмеять и грамотно похвалить. И ещё он любил острые телесные ощущения. Поэтому постоянно ходил в бассейн и подолгу там плавал. Он часто бывал серьёзен и тогда говорил очень медленно, выстраивая слова в математические цепочки. Слушать его в эти моменты было невыносимо. Другое дело, когда дурачился - тогда он запросто походил на массовика-затейника. Но дурачиться, с тех пор как в городе появился Багай, он стал всё меньше, пока совсем не позабыл что это такое.

 

Пришёл он в особняк Багая и Аллы очень серьёзным и деловым. Он знал, что хозяин в это время отсутствует, а Алла только что встала и позавтракала.

Годы совсем не изменили её, разве что она чуть пополнела. Всё так же принципиально она ни разу не выезжала из Тинюгала, это к ней со всего света заглядывали журналисты. Она охотно критиковала всё, что происходило за пределами города и открыто призывала народы к восстанию. Это её хлопотами было создано правительство и вся Тинюгальская область была объявлена государством. Она занимала пост министра культуры, а Бага был избран президентом. Сам он противился этому титулу и просил, чтобы его называли Рабом Тинюгала.

Как всегда Баст открыл дверь и беспрепятственно вошёл в большую гостиную, где на столе стоял колокольчик, которым можно было предупредить хозяев о своём появлении. Убийств в Тинюгале не было уже два года, и взяв колокольчик, Баст подумал о том, как легко при желании можно было бы избавиться от Багая...

Он отогнал от себя дурные мысли и позвонил.

Наверху стукнула дверь, и на лестнице появилась Алла Борисовна.

- Это ты, - сказала она и плавно сошла вниз, - какое у тебя странное лицо, - подошла она и предложила присесть.

- Я себя неважно чувствую.

- Вчера опять был на похоронах?

- Да, вчера и все дни подряд.

- Все твои хорошие знакомые?

- Не все, но всех я знал.

Она взяла со стола сигарету и закурила.

- Ты просто так или по делу?

- Я хотел бы серьёзно поговорить.

Он посмотрел ей прямо в глаза - надолго - в поисках скрытой и странной любви. И ему показалось, что где-то там, в глубине зрачков, мелькнуло что-то таинственное.

- Что ты так смотришь? Говори. Я скоро должна идти.

 

- Алла, - начал цедить он, подбирая слова. - Ты меня хорошо знаешь, знаешь, как я отношусь к тебе, и никогда бы не стал затрагивать твои личные чувства, если бы городу не грозило нравственное, а может быть и физическое уничтожение.

- Ты о барабанщике? Вот уже месяц он барабанит каждый день, и город не развалился от его стука.

- А блокада?

- Чепуха! Скорее они блокированы от нас, чем мы. Ещё неизвестно, кто первый выбросит белый флаг. Ты бы лучше отпечатал правительственные листовки и мы разбросаем их над неприятелем.

- Это несерьёзно, Алла!

- Да, это весело! Или ты не хочешь посмеяться?

- Что он с тобой сделал! - раздался отчаянный шёпот.

Ему показалось, что она вздрогнула, он опустил глаза и услышал стук измученного сердца.

- Ты пришёл говорить о Баге?

- Я хочу тебе помочь. Ты не понимаешь, куда он может завести людей и тебя, Алла!

- По-твоему, я дура?

И тут прорвалось наболевшее:

- Он же хам! Для него не существует нравственности и чужих чувств! Он топчет всех, он и тебя растопчет! Он ведёт себя как жалкий Наполеонишка, как карлик, взлезший на трон!

Баст говорил долго, но не изменил своей привычке - слова подбирались и капали, вызывая у Аллы Борисовны досадное напряжение. Наконец она встала и решительным жестом приказала ему замолчать.

- Никогда не думала, что в тебе столько злости!

- Это не злость, Алла, я испытываю к тебе...

- Дружеские чувства? - она засмеялась и долго не могла остановиться. - Ты посмотри на себя в зеркало, - сказала она сквозь смех и вдруг отчеканила: - Это ты карлик! Маленькое никчёмное существо!

Волнение охватило её, она прошлась, вновь закурила и сказала:

- Ну скажи, что ты меня любишь, что ты не можешь без меня дышать, что ты готов ради меня на всё.

- Мы не дети, Алла, - отвернулся он.

- Ты высох и ты никогда не знал настоящих чувств! - Теперь она смотрела на него с ненавистью. - Думаешь, я не знаю, что говорят о нас в Тинюгале? Я твоя любовница - этот вымысел - самое невероятное, что мне приходилось слышать. И ты давал ему пищу. Да, я выделяла тебя из всех, я была дура и мне нравилась твоя серьёзность и уверенность. Откуда мне было знать, что ты пошляк? И твоя пошлость убила в тебе все нормальные чувства. Ты называешь Багу свиньёй...

- Я этого не говорил, - он не поднимал головы, он боролся с тошнотой, поднимающейся из желудка.

- Ты не куришь, не пьёшь, как Бага, который высасывает сигареты до фильтра и напивается, как смертник. Ты говоришь холодными банальными фразами, помогающими тебе выжить. И тебе не понять Багу. Он - безумен, он весь - бред! Он живое огромное чувство. А ты не можешь представить, как будешь лежать, сложив на груди руки, засыпанный толстым слоем земли, и как по ней будут ходить звери и люди, которых ты никогда, слышишь, никогда не увидишь! Ах, зачем же тебе сейчас твоя самоуверенность, твой колорит и твоя фальшивая мужественность!

Она подошла, запустила руку в его волосы и, подняв его голову, сказала в его расширенные от боли глаза:

- Как я в тебе разочаровалась!

И опять же безо всякого перехода крепко поцеловала его в пересохшие губы.

- Прощай, бесстрастный человек, я тебя похоронила.

Он слышал, как она поднялась наверх и хлопнула дверью.

 

И он, познакомивший Багая с ней, проложивший дорогу своему ненавистнику, захотел горько заплакать. Он тужился, вызывая слёзы, он кашлял, но слёз не было - так что всё сказанное ему тошнотной тяжестью томило его внутренности. Тогда он подошёл к бару, налил в стакан водки и выпил её, как воду.

И уже на улице он понял, что Тинюгала нет, есть другой город, другое время, которое выдавливает его, Баста, из себя, как остатки пасты из тюбика.

Где-то недалеко зазвучала барабанная дробь, и скоро он увидел этого безумца, вышагивающего парадным шагом - в белых перчатках, в треуголке, чёрном плаще и высоких сапогах с блестящими шпорами. Барабанщик бил в барабан с нескрываемым удовольствием, детское блаженство разливалось по его сосредоточенному лицу и наполняло глаза непримиримым упрямством...

Баст побежал от него прочь, пока не исчез из поля зрения Тинюгальских жителей.

И с тех пор никто определённо не мог сказать, куда он делся. Одни говорили, что он перебрался через кольцо блокады, другие утверждали, что он обпился водки, сошёл с ума и поселился в городской канализации, а ещё болтали, что он умер за своим редакторским столом, уткнувшись в чистый лист ежедневника, после чего его тихо и мирно похоронили.

Алла Борисовна встретила все эти пересуды совершенно спокойно, не задав ни единого вопроса, так что даже Багай, ревниво наблюдавший за её реакцией, восхитился таким необъяснимым равнодушием.

 Иллюстрация >>>> http://stafka.ru/idei/mirror.php

 

 

 

10 Третий отчёт Лагоды-Хетайроса

 

 

 

"В комнате стоял густой табачный дым.

Не без удивления я осмотрел свой номер. Заглянул в ванную - никого.

Мой гастролёр-музыкант не курил - так кто же нагадил здесь, оставив полную пепельницу папиросных окурков? Такое впечатление, будто здесь был яростный разговор или длилось долгое одинокое ожидание.

Я открыл окно, морозный воздух вполз и потянулся к моим ногам. Я вышел в коридор, бросил в бачок окурки, вернулся и только тогда увидел торчащий из-под моей подушки уголок бумаги. То было письмо. Я прочитал:

"Неужели ты меня любишь - так страстно, так жертвенно? Так, как я мечтала целую вечность? Тебя покорили моё тело и мой ум? Ты сможешь невозможное? Ты знаешь мир, где нам найдётся место? Ты видишь его? В нём не будет зависимости от чёрных звёзд, там нет тоскливых пустых дней, и если болезни, то они приносят счастье. Ты там хозяин, и все случайности, все причины и векторы - ради тебя со мною. Ты так мне скажешь, да?

Так долго тебя нет. Почему ты убежал от меня? Ты испугался жизни? И именно сегодня ты ушёл на весь день. Когда ещё мы встретимся? Ты забываешь обо мне. А я здесь проездом. Люби меня, мой Гавриил. Тогда и я вернусь в твой добрый чудный Тинюгал".

Я прочитал эти торопливые строки, и незабываемая языческая ночь вошла в меня. Не чувствуя времени, я вспоминал движения, голос, слова, глаза Ядиды...

Но почему, очнулся я, здесь так много окурков? Почему она ничего не объясняет и так долго мучит меня своей таинственностью?

- Ядида?! - позвал я, представив, что она где-то рядом.

- Извините пожалуйста, но это всего лишь я. Вы кого-то ожидаете? - мой сосед стоял, не решаясь пройти.

- Да нет, проходите.

Я сложил письмо и закрыл окно.

- Холодно, - поёжился гастролёр. - Но правильно, что вы проветрили. Это очень полезно для здоровья.

Сегодня на его лице горело желание пообщаться. Робко и виновато он показал мне извлечённую из сумки бутылку коньяка и спросил:

- Не желаете ли, Степан, составить мне компанию?

- У вас какое-то событие? - поинтересовался я, не испытывая никакого желания отвлекаться от своих воспоминаний.

Но он смотрел так просительно, что мне захотелось послушать его мнение о городе.

- У моей матери сегодня день рождения, - сказал он. - Хотя это не основная причина.

Я согласился выпить за здоровье его матери.

 

- Я вижу, какой вы серьёзный человек, - продолжал он, когда мы выпили. - И глаза у вас чистые.

- Бросьте!

- Нет, нет! Теперь так много злых и грубых людей. Так страшно жить! У меня настоящий животный страх. И мне не стыдно. Чего я должен стыдиться, если это мой здоровый инстинкт. Сейчас культ мужественных людей, я их тоже боюсь. Есть беззащитные, легко ранимые души. Таких легко унижать. В мире так много зла!

- Да, хватает, - поддержал я.

- А я всю жизнь прячусь. На улицах мне кажется, что весь воздух пропитан опасностью, в доме настораживает всякий шорох.

- У вас просто повышенная тревожность.

- Нет, это страх. Видите ли - люди сверху обмазаны гримом. Поэтому не знаешь - где тигр, а где маленькая собачка.

Я посмотрел на него внимательней, и мне показалось, что он имеет в виду и меня.

Вот только все эти эмоции о страхе не вязались с его внутренним состоянием. По голосу и рукам, даже по глазам, я не видел, чтобы он чего-то боялся. Я засомневался - не утратил ли я свои способности. Но его дальнейшее признание разрушило мои сомнения.

- Наверное, я бы покончил с собой. Я всегда был близок к подобной развязке. Жена от меня ушла, к детям не подпускает, а музыкант из меня средний. Так что я мог бы больше приобрести, чем потерять. Меня бы уже нельзя было назвать трусом. Я не верю во всемогущество бога, скорее всего я верю в него Бессильного. Мне было бы о чём с таким поговорить. И знаете, у меня здесь такое чувство, что я действительно покончил с собой. Вы правильно улыбаетесь, - отметил он. - И вы засмеётесь, когда я скажу, что пишу музыку.

И я действительно рассмеялся.

- Пишите на здоровье. Это прекрасно!

- Да, это удивительно! Ещё вчера я был издёрганным, напряжённым существом, в страхе плодящим одну мелодию за другой. Это было так, словно я стоял на островке песка среди океана, и вода подступила к моим ногам. Я ловил песчинки, носящиеся в воздухе и горстями бросал себе под ноги, чтобы не утонуть. Чувствуя твердь, я ощущал своё величие. Я противостоял хаосу, и каждая собранная горсть песка была моим произведением. Каких громадных усилий требовала от меня эта работа!

Он рассмеялся так свободно и лицо его так воодушевилось и похорошело, что я стал смотреть на него с волнением.

- В те мгновения, когда я держал горсть песка в своей руке, я испытывал светлейшее чувство, и никто никогда не давал мне испытывать подобное. Я бросал песок к своим ногам и возвышался над морем. Мне казалось, я выполнил своё предназначение, и вокруг всё должно перемениться, но шло время, и мой кропотливый труд слизывался волнами, и к моему ужасу представлялся ничтожным. Страх вновь заползал в моё сердце, и мне приходилось вновь ловить песчинки. Вереница моих произведений уходила за горизонт, а я стоял на песчаном бугорке и не знал куда себя деть. Такое вот нелепое и рефлексивное существо.

Он опять заразительно рассмеялся, и не дождавшись продолжения, я спросил:

- С вами произошло сегодня что-то особенное?

Мы ещё раз выпили, прежде чем он ответил.

- О да! Сегодня мне сказали, что я умер. Что я действительно покончил с собой. Но самое главное, - тут он остановился и блаженными глазами посмотрел куда-то в глубину меня, - мне дали понять, что я живу в мире своей музыки! И я действительно стал слышать её! Отовсюду!

 

Дальше он говорил очень много. Он рассказывал, что был радостным и контактным ребёнком, и теперь ему предлагают возглавить Дворец Музыки. Когда-то он часто влюблялся, и сегодня влюбился в город самоубийц, он сочинил сотни произведений, которые ни один человек не услышал, но душа его говорит с космосом.

Он пьянел на глазах, и указывая на своё лицо, называл его ворованным.

И лицо его действительно изменилось, оно стало плаксивым и капризным. Он хныкал и тряс облысевшей головой, на какой-то музыкальный манер выговаривая каждую фразу. Он был необычайно интересен, и я смотрел на него, вспоминая Ядиду. Во всём происходящем было что-то похожее на тот Песчаный Берег.

- А кто тебе сказал о музыке? - спрашивал я его в паузах.

Он вскидывал на меня глаза, узнавал, лез целоваться, и признавался, что встретил голого старика, живущего в кладбищенском сугробе.

- Только никому! - рубил он воздух рукой и падал со стула. - Это дух снега, Стёпа! Он заказал мне музыку, и я прямо сейчас начну её сочинять!

Он просил тишины. К удивлению, я видел, как твёрдо и уверенно бежит его авторучка по линованной бумаге.

Потом мы снова опрокидывали по глоточку, и он просил женщину.

- Организуй, Стёпа! Я же знаю, ты можешь, - и, доставая из кармана копейки и рубли, толкал их мне в руки, - красавицу какую-нибудь, чтобы пожалела...

Наконец он меня уговорил и я отправился в вестибюль гостиницы. Этот музыкант заразил меня своим измерением, и я благодушно усмехнулся своей необычной роли.

В вестибюле дежурила Татьяна - красивая девушка, расположенная ко мне. По всей видимости ей нравилась внешность моего двоюродного брата и мои личные комплементы.

Я прямо сказал ей о проблемах музыканта и композитора, надеясь, что она посмеётся вместе со мной. Мы действительно посмеялись, но она неожиданно согласилась:

- Ему легко помочь. Идёмте.

- А сколько это будет стоить? - пролепетал я, когда она взялась за дверную ручку нашего номера.

- Зачем же? Это будет моя бескорыстная услуга вам.

Гастролёр пел. Он лежал на кровати с закрытыми глазами и дирижировал воображаемым оркестром.

- Стас! - позвал я. - К тебе гостья!

Он открыл глаза, улыбнулся, сказал: "Я так рад!" - и снова принялся за свою трель.

- Может быть, я устроюсь в каком-нибудь соседнем номере? - полюбопытствовал я, переминаясь с ноги на ногу.

- Вы нас не стесните. Я думаю, это не займёт много времени. Ложитесь спать, Степан Петрович, и слушайте звуки. А вашему Стасу всего-то и нужно, чтобы кто-то побыл рядом.

Я ни черта не понимал, но подчинился её распоряжению.

 

Татьяна выключила свет, и скоро музыкальное бормотание Стаса прекратилось. Тишина была полная.

Но вот я услышал тонкие и нежные звуки. Они ширились и росли, пока не заполнили весь мрак вокруг меня. Они подняли меня над темнотой, и я плыл где-то, качаясь в мучительной сладкой нежности. Они ласкали и баюкали моё тело, вливая в него неведомую силу.

Всё творящееся со мной было так желанно, что я блаженствовал, впервые познавая блаженство. Потом всё медленно стихло, я уснул.

И проснулся как от толчка.

В комнате было светло. Бедлам после вчерашнего застолья заставил меня вспомнить о происшедшем.

Я резко встал и посмотрел на кровать музыканта. Она была пуста.

Скомканное одеяло Стаса лежало на полу. Я нагнулся, поднял его, и мелодично шурша на пол посыпались струйки жёлтого искристого песка. Собрав его в кучку и взяв в пригоршню, я скорее почувствовал, чем понял, что это самое настоящее золото...

А в это же самое время на противоположную окраину города села чёрная, как смола, ворона. Она распушила свои вороньи крылья и постепенно сделалась белой.

Громко каркнув, она полетела в город, чтобы сотворить в нём ещё один Тинюгальский сценарий". 

 

 

 

 

11. Пустота занимает огромное место в моей биографии

                                 

 

 

Пустота занимает огромное место в моей биографии. Она часто гудела в теле после кошмарных погромов моего сознания. И ныне, отжив прошедшие годы, у меня такое впечатление, будто по мне сотни раз прошёлся многотонный танк, так что теперь я стесняюсь показываться в дамском обществе голым.

Будучи должен самому себе, я иногда покидаю Тинюгал и выезжаю по делам в Глюкоманию. Глядя на случайных встречных, я вспоминаю, как живуч и неистребим человек. Особенно в Глюкомании. Ужасы и страхи курочат его психику, алкоголь и табак бомбардируют его внутренности - да так, что от любого животного осталось бы одно тоскливое воспоминание. Но глюкоманин выплывает из пустот и продолжает тащить своё изодранное тело в будущее.

Лично я знаю, почему я пил всякую дрянь и погружался в абсолютную пустоту. Я должен был быть болен, ощущать одной ногой смерть и спасать свой мозг от добела раскалившихся мыслей. Болезнь заставляла меня торопиться, и тогда я понимал, что только дело является всюду абсолютно бесценным. И от этих пустынных нечеловеческих состояний я перерастал в не-человека.

Мне становилось всё труднее общаться с соплеменниками. Все их мысли и труды были для меня ничтожны, и я с трудом сдерживал усмешку. Но до сих пор так и не научился этому, благо - внешность Лагоды меня спасает.

 

Теперь мы путешествуем с ним вместе и не так давно посетили умирающего Стукачёва. Его выписали из больницы, но он, конечно, не знает, что находится в переходном состоянии.

После болезни в его глазах появилось по-настоящему осмысленное выражение. Отстранённый от государственных дел, он стал ещё более набожным и все свои тайные сбережения перевёл детским домам.

- Вы знаете, что может спасти эту Землю? - спрашивает он у настоящего Лагоды.

- А зачем её спасать?

- Ну как же? А дети?

- Дети сами найдут себе место.

- Где? На звёздах? - страдает Стукачёв.

- Они сами разберутся.

- Что за страсть, - говорю я, - думать за других. Вы так к этому привыкли, что и теперь о себе не думаете. Бескорыстный вы наш.

- Я могу покаяться, - говорит Стукачёв.

И он начинает рассказывать о своих подлостях, о собственной ничтожности - и всё это со сладким смакованием, с очевидной приятцей .

- Ну, а теперь подумайте о себе.

Он смотрит на меня с надеждой на снисхождение:

- Я в себе ничего не вижу - там огромная бесконечная пустота.

А что я могу для него сделать? Только похлопотать о скорейшей его кончине и чтобы она была не такой уж мучительной.

На том и расходимся.

 

Глюкомания сверкает нам навстречу невостребованными талантами и пугает безмерным количеством организмов, перерабатывающих тучные стада.

Кстати, было у меня когда-то предположение, что существует элемент Х, вырабатываемый в этой желудочный круговерти и служащий какой-то величественной цели. Смешная юношеская мысль, но не лишённая смысла, так мне сказал недавно Филос, он же Филипп и он же Руах. Он и Ядид (который теперь Яков, а так же Халом) вполне прилично устроились в столице и ведут себя как долгожители москвичи, и как раз сегодня мы с Гавриилом направляемся к ним.

- Каждый час, - вздыхает Лагода, - на планете исчезает один вид животных.

- Зато увеличивается количество домашнего скота, - утешаю я.

- Да, останутся овцы, коровы, свиньи, куры и прочая живность, и человек, поедающий их, - и он брезгливо плюнул: - Это прямая дорога к процветанию.

- Были и похуже времена. А теперь вот восстанавливаются храмы, меняются памятники.

Мы проталкиваемся сквозь толпу у входа в метро, и я чувствую как отвык терпеть эту людскую толчею. В Тинюгале в метро тихо и малолюдно и нет этих подземных запахов.

- Послушай, Харитон, - говорит мне Лагода (это я теперь и Хетайрос, и Харитон, и я же Нефеш), - я до сих пор не научился понимать, когда ты шутишь, а когда говоришь серьёзно.

"Ничего, - думаю я, - ты ещё поймёшь, у тебя это впереди", - и отвечаю ему:

- Ты не представляешь, как я сочувствую творцам, создания которых не увидят соотечественники, а может быть не увидит никто.

- А что, есть такие творцы? - спрашивает он через чьё-то плечо.

Я киваю и оставляю его наедине со мной.

 

Подземный поезд громыхает и мчится, унося нас в реальность, а я тем временем стою на коленях и прошу у Зары прощения:

- Ты должна меня понять. Мир наполнен одиночеством и энергией самосохранительных страстей. Иногда бывает всех жаль, а самого себя так много, что боишься лопнуть, пока не выбросишь протуберанец. Один, другой, третий - и вновь приходит пустота - шагаешь в темноту и слушаешь её звучание. Но выброшенная ненависть не исчезает, есть закон её сохранения, она, как и радость, гуляет по головам, пока не найдёт себе подходящие объёмы. Это смешно и трагично, величественно и безобразно. Так устроено на Земле, прости, Зара.

- Но мы-то в Тинюгале, - прерывает она долгое молчание, - нам-то что до идиотических планет?

- Всё так, - любуюсь я её гневом, - всё так! Но ты же знаешь, что мне ещё приходится общаться с людьми, а ты сама видишь, как это на меня действует.

- Ты не любишь меня, ты всегда меня обижаешь, ты говоришь гадости! - и она плачет, как это делал сам Будда. - И твоё поведение тоже становится похожим на бесконечное колесо истории.

Мы смотрим друг на друга и не знаем чего мы хотим.

- Нужно больше гулять по Тинюгалу. Вдвоём, - наконец говорю я.

И это действительно ценная мысль. Она успокаивает Зару - в Тинюгале полно таких мест, где звучит музыка и идут спектакли, о которых мы с ней так долго мечтали.

- Завтра и отправимся, - обещаю я, и она, вытирая слёзы, довольно улыбается.

 

А я, проклиная всех одиноких и замужних женщин, высосавших мои соки, шагаю вслед за Лагодой к эскалатору, когда меня неожиданно берут под локти серьёзные люди и поворачивают к противоположному выходу.

- Пройдёмте, - говорит самый основательный из них, - президент вас заждался.

- Гавриил! - кричу я, - меня уносят!

- Это не по-генеральски, - говорит один из похитителей. - Где ваша выдержка?

Тогда я подгибаю ноги, меня несут по переходам и тоннелям, а мне не удаётся увидеть, куда делся настоящий Гавриил.

- Чужим подарком не радуются, - говорю я своим носильщикам, когда они запихивают меня в автомобиль. - Но по медали вам обеспечено.

- Плохо себя цените, генерал, - отвечают они почти хором и, обняв меня со всех сторон, вежливо просят сохранять спокойствие.

А я уже спокоен. Я даже чувствую себя совершенно здоровым, и совсем не ноют укушенная нога и беспокойная душа моя - печень. И можно согласиться, что экстремальные ситуации либо бурная деятельность иногда могут оздоровить, а не искалечить. Тем более, когда тебя везут в самый что ни на есть Правительственный Дом.

Когда-нибудь на территории Кремля не будет никакого правительства - а только музеи и развлечения. Но это время ещё не настало, и сегодня президент всё ещё считает себя главным человеком страны.

 

Меня вводят к нему в кабинет, и мы остаёмся один на один.

Он пишет, не поднимая головы, предоставив мне возможность рассмотреть апартаменты.

Но все эти шторы, столы и стулья, телефоны и портреты меня не волнуют. Слишком долго меня не признавали, чтобы я обращал внимание на такие мелочи. Долгие годы меня ставили на место, которого для меня нет. И всё время принуждали общаться на уровне делового добытчика пищи.

- Не вышел из тебя дезертир, - поднял голову президент. - Будем говорить на чистоту?

Я видел, что он разыгрывает роль победителя, которому известны все перешёптывания своих граждан.

- Ты виноват, ты пытался меня обмануть. Ты не выполнил своего обещания.

- Вас теперь не посещает таинственный визитёр?

- Но почему же ты прячешься? - встал и подошёл ко мне президент. - Если ты мне помог, то как объяснить твоё исчезновение?

- Я не хочу служить вам.

- Кому же?

- Себе, - сказал я с досадой. У меня не было никакого желания уводить его в тонкие сферы.

- Служа отечеству, ты служишь и себе.

- Наоборот, - возразил я, - отечество - это я.

- Очень громко сказано, - усмехнулся президент. - Мы живём в переломную эпоху и нужно считаться с реальностью.

- А давайте всё же поговорим так, будто нас с вами нет и мы ласково наблюдаем за двумя историческими персонажами.

- Ласково? Ну, давай ласково.

 

- Мне кажется, - начал я, усаживаясь напротив президента, - тот, кто проводил вас через всяческие приключения...

- Мягко сказано, - возразил президент, - мерзости трудно назвать приключениями.

- Это ваша формулировка, - уклонился я. - Так вот, этот некто хотел перевоспитать вас, расширить границы вашего сознания.

- Допустим, - сказал он и отвёл взгляд.

- Ему это в какой-то мере удалось, - продолжал я. - Вы поступили так, как он хотел, вернее, вы сделали несколько шагов в сторону и вновь испугались.

- Я хочу накормить страну, - с обидой в голосе ответил он.

- А население всё увеличивается. Проблема питания будет всегда. Вы разматываете клубок, наматывая новый.

- Я хочу сделать страну здоровой, сильной и стабильной.

- Это уже было.

- Будет и ещё.

- Нет, не будет, пока вы не примите всё магическое и мистическое и просто необъяснимое. Пока вы не примите воли стихий. Ваше мышление косное, оно напоминает твёрдое, но мёртвое дерево, и вам трудно поверить, что этой страной правите не вы, а те, кого вы считаете покойниками. И вами они повелевают.

- Это тебе так Тинюгальский бандит внушил?

- Вспомните Иосифа Джугашвили. Этот человек, блестяще сыгравший свою роль от начала и до конца. Таких актёров не так много найдётся в истории.

- А я думаю - он просто подлец.

- Подлец - это дело десятое. Это пока смотришь спектакль - испытываешь неприязнь к злодею, но когда актёр выходит "на бис" - остаётся одно только восхищение. Иосиф - исключительное попадание в цель - так слышать автора и режиссёра умеют не многие таланты. Без грима и без суфлёра, с помощью интуиции, без многословия - вы бы так не смогли.

- То есть, я бездарен? - театрально протянул президент.

- У вас талант иного рода. Вы импровизатор выживания. Но эти импровизации не вызывают восторга. Вас некем заменить и поэтому вас пока терпят.

- Что, нет ещё одного Иосифа?

- Такие пьесы не играются дважды. А ещё, вы - участник репетиции перед великим действием. Вы - рабочий сцены.

- Носильщик декораций?

- Да, и это тоже, - с удовольствием подтвердил я, - вы манипулируете ничтожествами, как заправский мясник. Кстати, у вас в роду не было мастеров по мясному делу?

- Это так ты платишь за мою откровенность и расположение к тебе?

- Мы с вами из разных сфер, и я могу вас только принудить к определённым действиям. Понять же меня вы не сможете.

- Я хочу накормить страну.

- Для этого вам нужно стать хотя бы на время бессмертным.

 

Он встал и прошёлся по кабинету, сел за свой стол.

- Поговорили, - холодно сказал он, - жаль, что ты такой неуживчивый. У меня личный вопрос.

- Пожалуйста.

- Кто был автором пьесы, в которой по-твоему так блестяще сыграл Иосиф?

- Фёдор Михайлович Достоевский, но идею подкинул другой.

- Неужели? Я, конечно, слабо знаю литературу, но мне кажется - он был наоборот - против подобных идей.

- Наполовину.

- Это тоже Тинюгальский рыжебородый тебе открыл?

- Вы постоянно ставите под сомнение мои умственные способности.

- А ты мои, вот мы и квиты. Теперь ответь - ты жил в Тинюгале?

- Допустим.

- Это правда, что они объявили себя Гордорикой - страной городов? У них своё правительство, свои законы, свой космодром?

- Я не шпион.

- Значит, они тебя завербовали? - и не ожидая ответа, похвалил: - Это хорошо. Будем считать тебя послом Тинюгала и через полчаса прошу вас, Гавриил Лагода, быть у меня на официальном приёме.

Президент нажал на кнопку, вошёл человек и встал около меня.

- Но чёрт побери! - воскликнул я. - Я не Гавриил Лагода!

- Я так и думал, - кивнул президент, - ты мне сразу напомнил моего ночного пришельца, - и приказал человеку: - Проводите посла в зал для гостей.

 

Честно говоря, я не ожидал подобного исхода. Меня бы меньше удивило, если бы президент приказал четвертовать меня тут же у Царь-колокола. Но чтобы он был так самоуверен и осведомлён - я не ожидал!

Дело в том, что я всегда испытывал ко всем без исключения главам государств сложное чувство - замешанное на презрении и жалости. И никогда с точностью не мог бы определить - какое из двух перевешивает.

Разговор именно с этим президентом Глюкомании с самого начала казался мне подозрительным. Он и вышел, этот разговор, поверхностным и пустым, потому что я заранее был убеждён в интеллектуальной слабости президента. Он марионетка и не может сам дёргать за верёвочки, которые опутали его язык.

Тогда я ещё не знал, что пока мы с Лагодой путешествовали, в Тинюгале произошли крутые перемены, которые наконец сподвигнули Глюкоманию к энергичным действиям.

Ах, моя вредная Зара, как тяжко и опасно нам разлучаться с тобой! Пустота.

 

 

 

 

12. Последний отчёт архангела Гавриила (посвящение

 

 

                                       (посвящение)

 

 

"Я за то, чтобы люди отращивали длинные волосы. В те времена, когда на них была мода, происходили чудесные эволюционные скачки - человечество обогащалось новыми знаниями и вело себя более разумно, чем когда население ходит обритым или стриженным "под ёжик".

Никто бы сегодня не узнал во мне генерала Лагоду, даже если бы я отказался от грима. И исключительно все сегодня называют меня "молодым человеком".

Я ничего не имею против облысевших людей, обычно они хороши собой и приятны в общении, но и им лучше хотя бы изредка одевать длиннокудрые парики - для тепла и разнообразия. Ты слышишь меня, Ядида?

 

Тинюгал лежал в снегу, когда я, ссыпав золотой песок в спичечный коробок, вышел на воздух.

Татьяны на вахте не было, вместо неё сидела бабушка, и мне подумалось, что это красавица Таня за одну ночь так постарела.

Я шёл по нечищеной дороге, утопая по колена в снегу и слышал, как ворона каркала мне:

"Всё шарлатанство и мираж. Поберегись и возвращайся!"

Я кинул в неё снежком и, к моему удовольствию, попал, обелив её шикарные древние крылья.

"Предатель!" - прокаркала она и быстро улетела прочь.

А у меня было, наконец, чудесное чувство: что всё будет отлично, и именно теперь настал час моего призвания. Мне тридцать второй, позади меня памятники моим терзаниям - мир могил из космической пыли. Позади меня тоска по самому себе - дерзновенному и делающему. Позади виселицы, на которых болтается моё отстрадавшее тело.

 

Но сегодня всё по-иному.

Я вхожу во Дворец Музыки и стою под высоченными сводами, вслушиваясь в фантастическую тишину.

- Стас! - зову я, и тихий смех льётся ко мне отовсюду, - ты забыл своё последнее произведение!

Я высыпаю жёлтый песок на плиты - и смех Стаса становится музыкой.

- Я рад за тебя, - говорю я.

А песчинки поднимаются в воздух и, звеня и шурша, летают под куполом Дворца. Наконец-то я могу слушать музыку. Она уже не раздавливает меня, она меня обоготворяет.

Я вновь иду по улицам Тинюгала и оглядываюсь на Дворец. Он возник, устремляясь шпилями в небо, он, казалось, уносился в высоту и пропадал там, оставляя щемящее чувство.

 

Тинюгал не узнать. Снег вылепил улочки всех эпох и каких угодно абстракций.

А попадающиеся мне навстречу хлопают белыми ресницами и говорят как ни в чём не бывало:

- Привет, архангел Гавриил, с праздником тебя!

- Вас так же! - отвечаю я и слышу и вижу в их голосе истинное откровение.

Всё знакомо и приветливо, одного я только не знаю - что за праздник и долго ли он продлится.

 

Темп, темп!

Нужно набрать темп, чтобы сердце сжалось от длительного восторга, чтобы рука одним махом могла преодолеть годы.

Легкокрылое освобождённое от пут сознание - вот что сегодня мне нужно!

 

Тинюгал уже не маленький заштатный городишко, он ширится и дробится, распускается десятками величественных форм, и я плыву в снегу по уличным лабиринтам, разглядывая снежные и каменные монументы. Ноги сами ведут меня к месту встречи, и я издалека узнаю заснеженную фигуру Баязиды.

Он приветствует меня, и усадив в сани, привычно, будто делал это сотни раз, ударяет плетью о снег и натягивает вожжи - кони понесли, и я, наконец, услышал звон бубенчиков, которого не слышал никогда.

Здания мелькают и отскакивают прочь - они разлетаются вдребезги - в голове моей кружится дикая карусель.

- Это космос! - кричу я.

Баязида обернулся ко мне и понимающе закивал. Ему знакомы мои новые переживания. Им изведан этот солнечный снежный переход.

"Путь далёк лежит!.." - поёт он, и я вижу, как земля набегает на нас и исчезает под полозьями саней.

Ах, копыта! Они стучат живой жилистой музыкой, а развивающиеся гривы коней - это единственная эстетика, перед которой за спиной у невозмутимого Баязиды я стою на коленях.

"А-та!-та!-та!" - кричу я, и слёзы текут по моим щекам. Это слёзы ветра, это плач моих избыточных чувств.

Женщины и дети мечтают о праздниках, а я всегда мечтал о принесении себя в жертву, о таком вот опьяняющем движении, о действии, когда всё живое летит навстречу и остаётся где-то далеко позади. Это мой праздник - День Архангела Гавриила!

 

В Тинюгале зима и лето - единое время года, и поэтому чувства наслаиваются одно на другое, и порою, всё меняется на глазах, так что ни за что не отыщешь себя во вчерашнем дне.

И если минуту назад впереди неслись взмыленные кони, то теперь, скуля и потявкивая, напряжённые псы увлекают за собой лёгонькие нарты, с которых Баязида кричит им:

"Тах-тах-тах!.."

Я бы никогда не отказался от этого движения, и бежал бы и летел чёрной строкой по белым листам, лакая шершавым языком сладость восторга и празднуя собственный праздник. Я бы сделался небом Тинюгала, я стал бы его глубиной. И моё изменчивое лицо смотрело бы на рукотворное царство подобно смеющимся и сердитым богам. Тогда бы я и нашёл прячущуюся Ядиду и усыпал бы мир своим щемящим снежным чувством...

 

Но вот уже темнеет, и на глаза накатывается огромный холм, к которому нас несут яростные псы-кони - это место преображения - так мне говорит Баязида. И яркий жёлтый дом, величественный и неотвратимый, встаёт на нашем пути.

Я так ждал этой встречи, так опьянел от долгой дороги, что вывалился из саней на тёплую землю и отдался ей всем своим сумасшествием.

Баязида - этот осколок от ушедших миров, единственный девственник из всех созревших князей, аристократ, украшающий любое место - стоял надо мною и ласково улыбался:

- Вот мы и приехали. Он ждёт вас.

- Тинусов! - кричу я. - Артур Мстиславович!

- Что вы! Что вы! - машет руками белый Баязида. - Нужно сначала войти в дом.

Этот дом будто из чистого золота. Он сверкает на Солнце, а стражи в белых одеяниях сопровождают нас к парадному входу.

- Сейчас вы его увидите. Он с вами поговорит, он вас примет, выслушает, всё будет хорошо, - ведёт меня Баязида.

 

Мы входим в царство чистоты и ясности. Гулкие звуки наших шагов разносит эхо по бесконечным залам. И отовсюду на нас смотрят бесстрашные открытые глаза.

- Я знаю, о чём его попросить! - шепчу я Баязиде.

Он усаживает меня и кивает, начиная раздевать меня.

- Какой нынче год? - спрашивает он.

- Тридцать первый от моего рождения.

- Верно, - улыбается он.

- А фамилия ваша?

- Лагода.

- А кто такой Савельев?

- Не знаю такого.

- Очень хорошо.

Меня облачают в шикарный царский халат, так что я чувствую себя вполне готовым к торжественному приёму.

- Позвольте, ещё один момент, - Баязида тампоном начинает снимать въевшийся в моё лицо грим. - Так будет лучше, - говорит он.

И я полностью подчиняюсь его вкусу.

 

Но меня начинает охватывать нетерпение. Лихорадка встречи побеждает мою выдержку, на губах моих дрожит, готовое сорваться желание. Я хочу сказать, попросить, взмолиться! Ещё мгновение - и я закричу, проговорюсь, востребую!

- Какой нетерпеливый! - говорит Баязида.

А я всё смотрю и смотрю на двери, за которыми меня ждут. Я знаю, что там - за стеной молчания - мой мир. И весь мой мучительный испепелённый путь сейчас будет позади - как же мне быть спокойным и выдержанным!

- Держите его, - слышу я за спиной и бегу что есть силы к своему Богу.

Ещё одно усилие, один рывок - и двери распахнутся, я ворвусь в ожидающее меня пространство и растворюсь в нём, как это делает весёлый горький дым.

 

... Страшный железный удар валит меня с ног, я падаю на бетон и рвусь из объятий жёстких беспощадных рук. Пена ругательств льётся по моим окровавленным губам.

- Укол ему! - кричит кто-то, и беспощадная игла вонзается в мою содрогающуюся плоть.

Жёлтый мир начинает блекнуть, ломаться и вызывает нестерпимую тошноту. Я цепляюсь за руку Баязиды и намертво сжимаю её. Бесконечные спирали вьются в моём воображении, и одна из этих воронок засасывает меня, вытягивая из моих глубин созревший и окровавленный плод - мою новорождённую душу.

Ещё несколько раз дёргается тело, ещё в сознании вспыхивают разноцветные блики, и где-то далеко в прошлом ставят диагноз и укладывают кого-то на привинченную к полу кровать, а я уже бросаю на этот тяжкий переход последний взгляд и пью божественный напиток Баязиды под треск берёзовых поленьев в камине и сентиментальные сказки заботливой Вилочковой Железы.

 

Овечья подстилка греет и нежит моё тельце, и мне хорошо лежать в тёплой колыбели и постигать смысл новых для меня слов.

- Пей, Гавриил! - протягивает мне сосуд Баязида. - Тебе теперь нужно много и часто пить. У меня чутьё на пропорции, и я тебе сварил богатырское зелье.

Я хватаюсь за соску и жадно глотаю тёплый сытный напиток. Мне приятно, что Баязида наконец говорит мне "ты", и я капризничаю, требуя от него добавки. И Баязида доволен, он рад, что его напиток приходится мне по вкусу.

- Пей, Гавриил! И слушай! - рассказывает Вилочковая Железа. - Я тебе поведаю страшную сказку о своей судьбе, и когда мне будет особенно плохо, ты расправляй крылья и прилетай ко мне, рассекая мечём костлявые щупальца жизни.

 

Так и было.

Я сосал свою любимую соску, а он рассказывал, и я менялся у себя на глазах, и мир со своими бесконечными страстями лежал под моими огромными крыльями.

Это была долгая и безостановочная работа и не видно было ей ни конца, ни края. Всё равно, как маленькая лодка мечется на стремнине реки, теряясь в глубинах и ударяясь о камни и большие спокойные корабли. Словно песчинка несётся среди себе подобных, поднятая стремительным ветром, и с трудом можно проследить её путь во всех концах света...

 

Может быть ночь сменилась днём, когда я вернулся к уже знакомым и понятным предметам. Мне стало близко чувство - стоять на развалинах цивилизаций, испытывая силу свидетельства отживших страстей и унесённых судеб.

- Это апокалипсическое чувство, - сказал Баязида, подливая мне напиток.

- Сквозь тебя, Гавриил, проросла идея, ибо рядом со мной все становятся умнее, даже собаки. Все улавливают запах пищи, которую я готовлю. Я - Повар, и зовите теперь меня Копернаумом. Отныне ты, Гавриил, мой душехранитель, согласен ли ты?

Я кивнул и подтвердил свое согласие довольным агуканьем.

- И так же, как и моё, одно мгновенье твоего вдохновения будет равняться жизни нескольких поколений. Готов ли ты принять на себя это?

Я ни минуты не раздумывая, сказал своё первое "да", и в тот же миг в моего Повара полетели камни, он закрывал руками голову, а истеричная толпа улюлюкала и кричала, что у неё уже есть свой бог и свои храмы. "Ты от дьявола! Уходи!" - вопили красные лица и хватали камни поувесистей. Тогда я, на правах душехранителя, подхватил побитое тело и унёс его на гору, возвышающуюся над городом. Я залечивал ему ушибы, мы сидели на холодных валунах, и я слушал его бесконечные страшные сказки, которые с каждым днём становились для меня всё смешнее.

 

Часто, просыпаясь, я не находил его. А когда Копернаум появлялся вновь, мы пили княжеский напиток, от которого вновь у подножия гор под нашими ногами разворачивался и лежал древний город Кфар-Нахум или, проще говоря, Его Город.

- Куда исчезает творческая энергия, когда уничтожают прекрасных людей? - наивно спрашиваю я у Копернаума.

- Она настаивается, как вино, и возвращается с умноженной крепостью. Нам ничего не остаётся как ждать, когда она собьёт с ног выродившихся типов.

И мы ждали - нанизывая крупицы идей и желаний на шпиль главной Тинюгальской башни.

К нам заходили искренние соседи, приезжали их друзья, каждый придумывал тост, и тогда весь город выходил на улицы расслабиться от поисков личного смысла.

Мой Копернаум часто болел, и новички с сомнением интересовались:

- Разве бог может быть болен?

- Бог может даже умереть, чтобы сменить свой потёртый костюм, - говорили таким старожилы, - встряхните своё сознание как пыльное одеяло, и оно благодарно согреет вашу душу.

 

Но обычно мы устраивали приёмы гостям, где придумывали им новые роли.

То была настоящая работа. Бочки радости укладывались в погреба, а осиротевшие души ложились на архивные полки.

Мы полюбили гулять по просторам чужого детства. И когда наступали вечера, Баязида тонкими пальцами прикасался к одному из архивных ящиков и преподносил нам сюрприз. Я никогда не предполагал, что в детстве и юности так много наших будущих городов. Никакой величайший учёный не смог бы предложить нам чего-нибудь подобного. Мы ставили посреди комнаты заветную бутыль и бросали в неё всё пламенное и желанное. Так что страна преждевременных самоубийц по мере заполнения сосуда имела всё большее и большее будущее.

Теперь-то я оказался на своём месте и изредка, когда мы усаживались поговорить у камина, традиционно спрашивал Копернаума о роли женщины в нашей троице. Баязида становился при этом наивно сосредоточенным, а Копернаум бурчал:

- Никакая соска не заменит младенцу мягкую женскую грудь. Быстрее бы у тебя выросли зубы!

Баязида смущённо отворачивался и отправлялся искать роженицу, которая, как настоящая богиня, могла бы растворить меня в себе и насытить своим плодоносным и жарким телом.

Тогда-то я и познал свою желтоволосую Ядиду".

 

 

 

 

13. Разговор с президентом был подчёркнуто вежливым

 

 

 

Разговор с президентом был подчёркнуто вежливым. Он изложил свои условия кратко и вручил пакет.

- Здесь письменно более подробно высказано моё мнение. Я прошу передать это вашему президенту и дать ответ в течение трёх дней!

- Но я плохо знаком с Багой и не уверен, что он примет это всерьёз.

- Кто такой Бага?

- Это что-то типа главы государства.

- Бирюльки какие-то, - фыркнул помощник президента.

- Документ заверен моей президентской печатью и моей подписью, - теряя выдержку, проговорил президент, - неужели этого Баге не будет достаточно?

- Я не могу ручаться, но я постараюсь его убедить. Хотя он не признаёт печатей и подписей. Это устаревшие штучки - так считает он.

- Тогда, может быть, нам отправить министра иностранных дел, он его должен знать в лицо? - полюбопытствовал помощник.

- Он боится двойников.

- Вы издеваетесь? - не выдержал президент.

- Ничуть. Вы просто не учитываете специфики Тинюгала.

- Хорошо, - решился президент. - Если он откажется поверить, то мы приглашаем его нанести визит и лично убедиться в нашей материальности.

- Он дал зарок не посещать Москву. Она наводит на него панический ужас - так говорит он. Его здесь отвергли, и он обиделся.

- Тем не менее, - с трудом сдерживал себя президент, - я буду ждать ответа в течение трёх дней. И надеюсь, моё мнение будет осмыслено с пониманием и реальной оценкой противостоящих сил.

Он развернулся и, не прощаясь, удалился.

 

- Президент не пугает, - улыбнулся помощник, - но существует Конституция, которая есть основной закон для всех городов и граждан, находящихся на территории нашей державы. Её нужно уважать всем, не правда ли?

- Это ваши проблемы, - подмигнул я, - но, банально говоря, я не могу всерьёз относится к конституциям в тех державах, где платят за должность, а не за способности, где художник считается паразитом, где... Впрочем, это очень длинный перечень, а конституции меняются со скоростью перчаток.

- Вы идеалист, если не анархист. Только кто же будет заниматься организацией порядка в стране, если вот вы, к примеру, этим заниматься не желаете?

- Дед Пихто и баба с пистолетом, - огрызнулся я. - Вы бы лучше всем своим авангардом пошли и утопились в море, тогда бы и ваш легендарный порядок настал.

- Грубо и недипломатично.

- Зато очень дипломатично вы меня сюда заволокли.

Я развернулся и собрался покинуть эту неприятную безличность. Но она остановила меня:

- Один вопрос. Раз вы себя так прямо ведёте, то не могли бы вы и ответить мне прямо?

- Ну?

- Неужели действительно так всемогущ и неуязвим Тинюгал? Вы считаете, что за ним будущее?

- Естественно. Но только не для всех.

- А по каким характеристикам отбор?

- По качеству смерти, - остудил его я, так что он остался стоять с открытым ртом посреди приёмной залы.

 

А меня посадили в автомобиль и повезли за пределы Кремля. У метро я вышел и, скорее по привычке, чем  по необходимости, мотался по электричкам, избавляя себя от собачьих хвостов.

Чем только не приходится заниматься! Будто ты для того и родился, чтобы за тобой бегали живоглоты-недоумки. Безобразное устройство жизни - вот что режет глаза после Тинюгала. Видишь эти заборы, колючую проволоку, границы, каких-то дегенеративных вахтёров, бесчисленные проверки документов, маниакальное начальство, военные базы, несчастных солдатиков, разжиревшее самодовольство, и вновь начинается эта давняя лихорадка - Куда я попал! Какого чёрта я здесь! Чего мне ждать! Какое унижение так жить! - и было бы поблизости горло того, кто всё это придумал, задушил бы, казалось, на радость всем. Но разве он подставит своё горло?

Спокойно. Ещё не вечер. И есть одна мысль - желанная и весёлая. Её я несу Халому и Руаху. Её я покажу им. Она - моя религия, она - мой единственный дом.

А сегодня меня никто не тронет. Я неприкосновенный посол Тинюгала и могу закричать своим собачьим хвостам: "Ублюдки!"

 

Помнится, Гоша Ордовик часто упрекал меня в ненависти и ярости, в желчности и сарказме.

Были времена, когда вся эта ненависть уходила в слова, и они разлетались шаровыми молниями в поисках довольных и жизнерадостных жертв. И много моей энергии рассеялось по свету.

Чудом уцелевших в этой бомбёжке стали называть чудотворцами, колдунами, экстрасенсами, ясновидящими. Растерявшиеся от свалившихся на них способностей, они взялись лечить больных, не придумав лучшего применения моим подаркам. И я с улыбкой слушаю их, когда они говорят о добре и человеколюбии. Если бы им знать, что это моя энергия ярости и желчи горит в них и делает исключениями из правил, что это моя крохотная частичка требует от них возвышенных творений, что это мои заклинания просят у них величественных желаний и идей. Но почти все они величают себя Учителями, а сами штопают ветхие заплесневелые одежды.

Всем живущим хочется жить - понимаю я их. Для того и рождается человек, чтобы хотеть жить, чтобы цепляться за каждую щепку, поддерживающую его на плаву. Но не все люди - и по отношению к этой пугающей истине всем чудотворцам пора определиться.

Вот почему я решил их собрать на первый Тинюгальский Сход.

 

С этой идеей мы и добрались к Якову и Филиппу, московским старожилам, живущим на Тверской, в доме с окнами на фонтан.

Меня беспокоила участь Лагоды, от которого меня унесли президентские боевики. Он не знал адреса и обратной дороги в Тинюгал. Он повис между двух миров, а это - положение самое гнусное - ни живой ни мёртвый, ничего не желаешь и никого не ждёшь. В таком состоянии возьмут за руку и запросто уведут рыть траншеи, копать картошку или толкать тележку в каменоломнях. Ищи-свищи потом любимого генерала. А я уже осознал, что не могу без него и без его тоски по Ядиде.

- Нужны деньги, очень много хороших денег, - скажу я старожилам, - и если Бага не пожертвует от своих миллионов на мой Сход, я буду вынужден его аннигилировать.

И посмотрим, что они мне на это ответят.

С этими мыслями я с большим удовольствием вышел из глубины книги, точно так, как заядлые картёжники вовремя выходят из игры.

 

 

 

 

14 Чтобы добраться до Багиного Тинюгала

 

 

Чтобы добраться до Багиного Тинюгала, нужно преодолеть не один круг городов.

Этот путь напоминает матрёшку. Такова одна из тайн страны Гордорики.

Не всякие, вновь попадающие сюда, подозревают о домах и жителях, расположенных в одном и том же пространстве. Таковым довольно и того, что они приобрели в результате нелёгких странствий.

И если бы Хетайрос взялся расспрашивать, как найти Багу, ему бы в ответ разводили руками и, пользуясь случаем, просили бы дать автограф, зная, что второй такой встречи может не произойти несколько столетий. Но Хетайрос не привык давать автографы и знает ключ ко всем городам Тинюгала.

Его путь можно было бы представить, как если бы он сначала сделался огнём, затем землёй, водой и, наконец, воздухом. Это сложные превращения, так что лучше сразу увидеть его выходящим из корабля на космодроме, где знакомые приветствовали его словами:

- Добро пожаловать, Гавриил!

Но Хетайрос не ответил, не желая пользоваться известностью Лагоды, часто бывавшего в этих местах.

Нельзя сказать, что он спустился в глубины или поднялся на вершины Тинюгала. Большие мечты не поддаются измерением и, вступая в их осуществлённые владения, глубины и высоты мгновенно приобретают права относительного смысла, и каждый открывает их заново. Это так же, как если бы ветхозаветный бог взялся разгуливать среди своих творений, и оказался не застрахованным получить пощёчину от первого встречного. Таковы законы Тинюгала.

И потому Хетайрос с опаской смотрел на мчащиеся машины, зная, что в случае собственной смерти, Багин Тинюгал лопнет, как мыльный пузырь.

 

По последним сведениям Багай пил всё больше. Он похудел, и непонятно откуда в нём бралась энергия, чтобы продолжать так ловко править городом.

- В чём только душа держится, - удивлялась Алла Борисовна, которая тоже не могла пожаловаться на мужа.

Каждое утро он мчался по делам, извлекая из памяти сотни цифр и имён, намечая мероприятия и изобретая всё новые программы ради процветания Тинюгала.

- Я Раб города, - продолжал говорить он по вечерам, поглощая алкоголь до тех пор, пока безобразие не начинало выползать из него, вызывая тихий ужас у порядочных горожан.

Как-то, изображая обезьяну, он прокричал своей Алле:

- Я обезьяна собственного желания. Мне нужно убить себя и избавиться от всех вас!

Если бы Алла знала, что это действительно правдивое признание, что в этом и есть тайна Багиного успеха, то возможно ещё долго ничего бы не произошло с её миром, в котором она приобрела фантастический вес. Она бы наверняка отговорила Багу поступить так, как он сделал, встретившись с Хетайросом. Но кто же знает, где и почему он находится...

Да и слишком часто Бага нёс прекрасный бред, восторгающий Аллу. И дел у неё невпроворот. Она не из тех, кто желал бы поглощать ароматные фрукты, купаться в прозрачных водах, топтать развалины цивилизаций, одеваться во всё дорогое и стаскивать в дом всё блестящее. Она говорит, что если корову одарить всеми благами мира, водить в консерватории и выгуливать на лазурных островах, от неё всё равно не дождёшься ничего, кроме мычания, разве что удои могут увеличиться.

Правда, Алла Борисовна имела многое из перечисленного. Но общение с Багой сделало её аскетичной жрицей Тинюгала, и она тоже мчалась осуществлять свои идеи, и всё менялось под её напором, так что гостям казалось, что каждый житель является здесь художником, композитором или актёром. Так, впрочем, оно и было.

 

Более внимательные замечали, что люди, удовлетворяющие бытовые потребности Тинюгала, существенно отличаются от интеллектуалов и художников. Последние имели живой цвет лица, а кожа первых была настолько белой, что они казались людьми иной расы.

- Я не знаю, как это объяснить, - отвечал Бага, - скорее всего у нас здесь особая атмосфера, отличная от всех климатических поясов. Мы набираем работников из разных мест, они служат по договору, а потом возвращаются на своё поле боя.

- То есть домой?

- Они воины, павшие на поле боя, так что дом их - могила, - и Бага разряжался таким смехом, что и все начинали хохотать, оценив его чувство юмора.

- С тех пор, как мы избавились от живых мертвецов, мы могли пригласить на вакантные места безвременно павших. Было бы несправедливо, если бы они не догуляли упущенное. Тем паче, что все они гибли за будущее благополучие своей родины. Пусть же поживут всласть и поработают на мирную жизнь. Они об этом так мечтали!

 И Бага начинал плакать.

Его причитания неприятно действовали на гостей, но в целом все всегда были удовлетворены встречей с ним, так как он сам являлся одной из достопримечательностей города, и для важных особ в программу путешествий по городу всегда вставлялся пункт: "общение с Багаем".

- Всё так, - менялся он, утерев нос скатертью или рукавом, - но поговорите с любым из них, и они скажут, что счастливы вернуться домой призраками, чтобы напоминать заблудшим о существовании нашего Тинюгала.

- Хороша символика, - кивал какой-нибудь гость. - Она очень точно показывает, какая мёртвая действительность окружает этот доблестный град. Вы великий человек, Бага!

- Стараемся, - соглашался хозяин. - И вам неведомо, как тяжко нести это величие!

Разговор заканчивался, когда Бага спаивал гостей, а сам шёл к Алле Борисовне и стоя перед ней на коленях говорил:

- Аллочка, Алла, если я умру, я лишусь Тинюгала, потеряю тебя, но стану ещё более всесильным! Что мне делать Аллочка?

- С чего ты взял, что умрёшь? Ты проспиртованный, тебя ни одна болезнь не возьмёт!

- Я один знаю - почему. Ах, Алла, если бы я знал, что так будет, я бы не согласился, но тогда бы ты не полюбила меня - обезьяну! Я раздираем, Алла! Подарки богов - это глупая иллюзия. Здесь ничто не принадлежит мне. Здесь всё слижет истина!

- Ну иди ко мне, дурочек. Я тебя буду баюкать. Что же ты, мой мужичок, так терзаешься? Мы ещё живые.

И Бага, словно всасывая силы из воздуха, продолжал разбрызгивать творческую энергию во все закутки Тинюгала.

 

Подходя к его дому, Хетайрос подумал, что в этих местах восторжествовал технический прогресс и обрёл своё конечное выражение. Казалось, нечего было больше усовершенствовать, когда любые потребности удовлетворяются почти мгновенно, когда такой переизбыток вещей и продуктов, такое качество техники, такое многообразие форм, что воображение становится просто опустошённым и сознание вынуждено заниматься бесконечными мелочами, ничего не добавляющими к осуществлённому идеалу, а лишь поддерживающими его блеск. И от этой мысли глубокая печаль вошла в сердце, но в то же время радостное воинственное чувство охватило Хетайроса, потому что он только теперь услышал, как в глубинах этой печали прозвучало решительное слово: "Пора!".

 

С этим решением Хетайрос и вошёл в дом, где, как всегда, на столе стоял колокольчик, ожидающий очередного гостя.

Наверное, мало было в истории таких действительно искренних речей, какие полились на Хетайроса из уст Аллы и Баги. И можно было понять, как любят в этом городе Лагоду.

- С тех пор, как вы и Баязида продали свой бред, мы так и не смогли придумать что-нибудь новое, - говорила Алла Борисовна, - все ваши аттракционы действуют и полны посетителей.

- В мире нет ничего подобного, - хохотнул Бага. - Может быть, мы всё-таки ещё раз заключим контракт? Почему ты этого не хочешь?

- Я сейчас по другому поводу. Вот, - и Хетайрос положил письмо президента.

Бага прочитал, и, передав послание Алле, сказал:

- Нужно собрать Совет.

- Он хочет, чтобы вся страна была серого цвета, - бросила Алла письмо.

- Я думаю, ему стоит показать Тинюгал, - ответил Хетайрос.

- Что это даст?

- Это, Бага, даст ему шанс оценить ваши достижения и уступить власть тебе.

- Что? - побледнел Бага. - На кой чёрт мне его власть!

Но Алла Борисовна была иного мнения.

- Нужно его поразить, пусть у него раскроются глаза!

- Дура! - взревел Багай.

Глаза его расширились, он сделался страшен, хотел ещё что-то прокричать, но, поперхнувшись, выскочил вон.

- С ним это бывает, - натянуто рассмеялась Алла. - Я никогда не уеду из Тинюгала и никогда не предам его. Но президент заявляет, что мы можем быть объявлены вне закона. Нужно что-то предпринимать. Мы - как кость в горле.

 

В этот момент вернулся Бага. Он вбежал, охваченный непонятным волнением.

- Гавриил, может быть ты знаешь? Здесь, когда мы приехали в Тинюгал, жил один чудак. Он ходил по улицам с палкой. Ты тогда, много лет назад, может быть видел его? Его все знали. Ну да, и ты интересовался им! Вспомни, вспомни! Мне было не до него. У меня было столько дел! Я его боялся!.. Ты что-то знаешь о нём, Гавриил? Это очень важно! Только он может спасти нас!

- А что он сможет сделать? - полюбопытствовала Алла.

- Он всё может! Эти годы пролетели как во сне, была масса дел после стольких лет ненужности. Мне некогда было думать о нём. Я и не вспоминал, а вот недавно стал его искать, но его нигде нет. Он что, уехал?

Хетайрос молчал. И весь его вид красноречиво говорил, что он отвечать не намерен.

- Значит и ты, - догадался Бага, - значит и ты всё знаешь. Он и тебе предлагал.

- Я требую откровенности, - резко заявила Алла. - я не терплю намёков и не желаю сидеть между вами в роли дурочки!

- Я тебе ничего, слышишь, ничего не скажу! - опять заорал Бага. - Если ты не хочешь, чтобы всё закончилось - всё вот это, - обвёл он рукой вокруг себя, - если ты хочешь, чтобы была страна Гордорика, то никогда не спрашивай меня о том... - он не нашёл слов, - о нём, с палкой! Или мы все вновь будем ничтожествами. Ясно? Вон, спроси лучше, где живёт Гавриил, где он пропадает, и что сделал для него тот... с палкой!

И вновь Бага выбежал вон.

 

- Действительно, - задумалась Алла, - где вы всё время пропадаете, Гавриил?

- Умираю и воскресаю, - честно ответил Хетайрос.

- Интересная у вас жизнь. Вот и я только после сегодняшнего послания вдруг словно пробудилась ото сна. Мы здесь живём в другом измерении. Я совсем забыла, что где-то есть нищие города, которыми правят все эти дешёвые функционеры. Я не интересуюсь политикой и мне не понятно, что так встревожило Багу. Вы не объясните мне?

- Самолюбие президента задето. Тинюгал имеет своё правительство, здесь роскошь и процветание, вы не подчиняетесь государственным законам.

- Но у нас нет армии, нет даже милиции. Кому мы можем угрожать, если мирно торгуем с другими городами? Что, у нас какие-то анти-человеческие законы? Может быть я наивна, но считаю, что президент должен сам убедиться в нашем миролюбии.

Хетайрос знал, как бывает упряма Алла Борисовна. Он уже понял, что Совет примет решение пригласить президента в Тинюгал, и поэтому попросил Аллу сделать одно одолжение.

- Я хотел бы провести в Тинюгале Сход феноменальных личностей, и не могли бы вы быть его хозяйкой?

- И конечно финансировать его?

- Именно так.

- Очень любопытное предложение! Мы соберём здесь всю мировую белую и чёрную магию. Но для этого нужно наметить кандидатов и пригласить их.

- Это я беру на себя.

- Тогда договорились.

Новая идея завладела ею, но она всё-таки поинтересовалась о местонахождении человека с палкой.

- И что же он для вас сделал?

- Он подарил мне удовольствие бывать в Тинюгале и у вас, когда я захочу.

Алла Борисовна недоумённо покачала головой, но больше ничего не спросила.

 

Через день Совет принял решение - пригласить президента посетить Тинюгал и в самых уважительных формах высказал в послании признание всеобщих государственных законов.

- Скажи ему, - говорил Хетайросу Бага, с трудом удерживаясь от крепких выражений, - любой гражданин  Гордорики желает жить так, как живёт. Скажи - здесь царство земное, и если он хочет его увидеть, то пусть приезжает и глазеет на Тинюгал своими бесстыжими зенками. Ну ты знаешь, как всё это дипломатично подать. Властелины хреновы!

После этой фразы Бага плюнул на пол и пожал Хетайросу руку.

- Ты же знаешь, что такое Тинюгал, - грустно сказал он. - Ты молчишь но я догадываюсь, что ты и обо мне знаешь всё. Если встретишь того щедрого чудака, то скажи, что я готов умереть, если это спасёт город. Я готов выполнить наш с ним договор!

Хетайрос ничего не обещал, понимающе кивнул, после чего самыми короткими путями прибыл в  унылую столицу, где его ввели в знакомый кабинет.

 

Президент взял послание и пригласил присесть.

- Мне нравится такая миролюбивая позиция, - положил он письмо. - Но какое же государство может позволить самозваные правительства на своей территории? Это политический экстремизм.

- Можете воспринимать это как шутку, как невинное сумасшествие.

- Так вас уполномочили заявить?

- Я уполномочен узнать - принимаете ли вы приглашение или знать ничего не желаете?

- Вам, видимо, Гавриил, приятно дерзить президенту... Но вы забываете, что вы дезертир и на вас заведено дело в военной прокуратуре. Вы покрываете государственных преступников.

- По-моему, вы уже согласились с тем, что я не генерал Лагода.

- Тем не менее вы ходите в его облике, может быть вы близнецы, может быть вы оборотень, тогда внесите ясность и живите себе честно. Но лично я думаю, что вы шарлатан, воспользовавшийся моей доверчивостью.

Президент с трудом подавил гнев и выпил воды.

- Так вы полагаете, что у вас не было никаких ночных путешествий?

- Это была болезнь, переутомление! Теперь я здоров. Скажи, ты считаешь меня глупцом и поэтому не хочешь быть со мной?

- Это вопрос не ко мне. Но лично я вижу вас приспособленцем, и если бы была несколько иная система, то вы бы могли не вызывать отрицательных эмоций. Но теперь вся система дурно пахнет, так что этот запах распространяется и на вас.

- Ты плохой дипломат и слишком самонадеян. Ты не подозреваешь, как я осведомлён о Тинюгале, но в отличие от тебя, у меня есть основания считать это явление злокачественным образованием на нашей земле. И как бы оно внешне не было привлекательно, его прелести - ловкая ловушка для доверчивых умов. А по сути своей их философия подобна расовым теориям, где люди делятся на талантливых и бездарных. Одним всё - другим ничего.

 

Взявшись так рассуждать, президент уже не мог остановиться. Он вставал, ходил, садился и то доверительно, то с подчёркнутой властностью - говорил и говорил. Хетайрос кое-что пропускал мимо ушей, кое-что слушал.

- Каждый человек талантлив, говорим мы, а они считают - не каждый. Так недалеко и до призыва к ликвидации тех, кто окажется бездарным. Вот она - политика Тинюгала. И вы думаете, мы будем бездействовать, глядя на такое беззаконие? У меня масса жалоб от тех, кому пришлось покинуть Тинюгал. Их лишили работы, жилья, у них семьи, а ваши хозяева рассуждают о каком-то обществе справедливости. Нужно уметь раскрывать в человеке таланты, способствовать их развитию, а не заниматься демагогией.

- Значит, - остановил его Хетайрос, - вы не принимаете приглашение.

- У меня есть более неотложные дела, чем делать визиты к самозванцам.

- Я так и думал.

- Ты ещё многого не понимаешь в жизни, - с печалью в голосе сказал президент. - Тебя привлекла красивая форма. Я бы всё мог забыть, если бы ты образумился. В другом случае я отдам приказ судить тебя.

- Это откровенный разговор. Я передам Лагоде. Правда, он теперь далеко от вашей империи и вряд ли нуждается в вашем покровительстве.

Президент укоризненно покачал головой и спросил:

- За что ты меня не любишь?

- За ваши бездарные речи и поступки.

- Много ты знаешь, - сказал президент безо всякого раздражения. - И я тоже могу писать стихи, только не хочу выставлять свои сокровенные чувства на всеобщее обозрение.

Другой от такого признания возможно и пропитался бы сочувствием, но с президентом разговаривал Хетайрос, который действительно знал о властелине всё, о чём ещё не скоро узнают доверчивые и подозрительные подданные. Поэтому Хетайрос не стал втягиваться в новую дискуссию и проигнорировал откровение тайного поэта.

Видя такую реакцию, президент взял со стола заранее приготовленный пакет и, подавая его сказал:

- Здесь ультиматум. А что касается тебя, ты сам приговорил себя, мой мальчик.

А ещё день спустя Москва, не дождавшись ответа, объявила Тинюгалу войну и направила на город свои излюбленные войска и грохочущие танки.

Так непосвящённые граждане великой державы узнали о существовании самозваной страны Гордорики.

 

 

 

15 Алла Борисовна своё обещание выполнила.

 

 

 

Алла Борисовна своё обещание выполнила. На собственные средства она забронировала места в двух лучших гостиницах, ею был арендован самый большой концертный зал и составлена программа развлечений. Население Тинюгала с нетерпением предвкушало обещанные чудеса.

Тем временем первые участники Схода уже начали прибывать, и самые любопытные жители прогуливались у гостиниц в надежде увидеть таинственных гостей. Настроение у всех было приподнятое, и даже члены Совета считали конфликт с президентом временным и не стоящим внимания.

Вот только Бага пребывал в изнурительной тревоге. Он с нетерпением ждал возвращения Хетайроса, и когда тот наконец появился, Бага сразу понял, что новости будут неутешительными.

- Значит, президент решил стать чудовищем! - бросил он текст с ультиматумом. - Я всегда говорил, что бог шельму метит. Что, Гавриил, не было ни малейшей лазейки? Или, может быть, ещё можно хоть как-то откупиться - распустить правительство, отдать космодром, денег дать, построить им Дворец Бракосочетаний? Он что, нерусский человек?

- Нет, он глюкоманин. Он из тех, кто давно мёртв.

Бага подозрительно покачал головой и вдруг прошептал яростно и страшно:

- Я убью его! И он будет главным ассенизатором Тинюгала! Найди, Гавриил, найди кого-нибудь, или я сделаю это сам!

- Ты не сможешь.

- А ты? Я слышал, тебя здесь называют архангелом Тинюгала. Так покарай его ради того, что ты любишь! Я заплачу, мы тебе отдадим все свои сбережения. Будешь жить в любом доме, только помоги!

По-видимому, Бага не сейчас пришёл к такому варианту, и теперь походил на безумца с единственной идеей, явно выступающей во всём его облике. Было очевидно, что он уже десятки раз совершал воображаемую кару.

- Он хочет забрать у меня всю жизнь, все мои муки, страсти, всё моё вдохновение! Он вор! Он жаждет украсть мои картины, которые были написаны вот этими руками!..

 

Хетайрос долго его слушал. Или не слушал совсем. Состояние Баги было им глубоко изведано и он понимал, что в таких случаях нужно выговориться до конца, чтобы вся смертоносная желчь вернулась к линяющим змеям.

Наконец Бага изнемог и пожелал напиться. Струйки воды бежали по его засаленной одежде. Стукнув графином о стол, он смотрел, ожидая ответа, и дышал, как будто преодолел полосу препятствий.

- Я не Лагода, не Архангел Гавриил. Я Хетайрос. Но тот же Гавриил скажет тебе, что президент уже мёртв.

- Как мёртв? В прямом смысле?

- Есть один смысл - либо человек живой, либо мёртвый.

- Почему же не было никаких сообщений? - Бага соображал с трудом. - Они что, скрывают его смерть? Я ни черта не понимаю!

- Послушай меня, - встал Хетайрос, - я попытаюсь тебе помочь, но ты не предпринимай никаких ответных действий, если даже узнаешь, что на Тинюгал движутся танки. Только когда ты будешь недвижим и нем, я смогу тебе помочь.

- Почему ты не Лагода? Ты его брат?

- Я ему больше, чем брат. Если хочешь, можешь представить меня его душой.

- А-а, - догадался Бага, - тогда понятно, а твой Сход откладывается?

- Он состоится.

И чтобы не развивать этот сюжет, Хетайрос удалился.

"Скучно, брат Хетайрос, - сказал он себе, - видеть, как всё повторяется в Глюкомании. Здесь можно сутки напролёт сочувствовать каждому живущему. Что такое драма? Это когда в меру наволновавшийся человек умирает безо всяких трагедий. Всех жалко, но разве это аргумент для разговора с Баязидой?".

Именно к нему направлял свои мысли Хетайрос и скоро разговаривал с ним безо всяких рукопожатий.

 

- Как я понимаю, вы хотите изменить правила игры? - уточнил внимательный князь, и лёгкое недоумение послышалось в его вопросе.

- Пусть так. Я думаю, что сообща у нас увеличатся шансы на успех. Твёрдых гарантий я дать не могу, но мне кажется, что сложившиеся обстоятельства сыграют в нашу пользу.

- Зачем вам отвлекаться на суету? Вот и Капернаум мне подсказывает, что у Баги вы затеяли Сход феноменов. По-моему, вы устали, - и Баязида, как это умеет только он, предложил с успокаивающей улыбкой: - Погостите у нас с Капернаумом, у вас здесь будет масса новых впечатлений. Мы ведь, как вы знаете, тоже зря не теряем время.

- Почему вы не хотите меня понять, дорогой князь? Ведь есть редкая возможность дать ещё кому-нибудь быть с нами!

- Я вас понимаю... Но не мне вам говорить, как могут развернуться события. Ведь вы не отрицаете, что мы можем навсегда лишиться могил и прошлого. И я и вы создавали сказку, а теперь вы предлагаете все наши усилия отдать во власть стихий?  Вы говорите – есть риск.  А ради чего? Ради улучшения быта мертвецов?

Баязида смотрел насмешливо, но в его интонации звучало сочувствие. Может быть, он возражал сам себе, а может быть, ждал иного веского возражения.

- Среди них найдутся живые. Вспомните себя, князь.

- Я помню. Но наше прошлое перевесит любое грядущее. Тем более, вы знаете, что грядёт.

- Я не уверен, что знаю.

- Даже так! Ваш Филос оставил вас? Или вас никто не кусал за ногу?

 

- Я обожаю вас, Баязида. Вы само изящество, разговаривать с вами - блаженство, смотреть в ваши глаза - одно из сладчайших чувств на свете, но...

- И вновь ваше грандиозное "но"! - рассмеялся Баязида. - Я готов выпить вашу ложку дёгтя, дорогой Хетайрос.

- Моё "но" относится к Копернауму. Разве он не был мстителем, когда сводил счёты с той жизнью?

- Это было его слабостью. И вы забыли, что сами хотели его мести.

- Я хотел возмездия и хочу его сейчас.

- Вы хотите конца света, Хетайрос. Но лучше, если этот спектакль затеют другие.

- Я не могу без борьбы, Баязида. Мне скучно, когда я не погибаю. Копернаум знает, что и я не понимаю его глухоты и немоты. Он божество, а боится сражения.

- Вы тоже божество, - вежливо парировал Баязида, - так давайте будем спокойнее относится к человеческим проблемам и займёмся своими делами. Копернаум заждался вас с Зарой. И, по правде, я тоже. Довольно вам бродяжничать. У вас столько радостных дел! Воскрешайте живых, пробивайте пробки в сознаниях. Вы же мечтаете об этом, признайтесь? Вас ждут миллионы встреч, а вы говорите о каком-то неизвестном десятке страдальцев. Так игроки не рискуют!

- Любовь и творчество - это вы, Баязида. Моя Зара - ваша Зара. Моё вдохновение - ваше вдохновение. Это моя ставка за согласие Копернаума.

- Даже так! - и на этот раз сдержанный Баязида изумился. - Вы жертвуете Зарой?

И князь, стараясь скрыть смущение, взялся наливать себе свой божественный напиток.

- Иначе вас не пробьёшь. Не пришла ещё пора, князь, соединяться нам в целое, и тело моё ещё не настолько износилась, чтобы его закапывать в землю. У меня ещё найдётся с десяток неиспользованных вторых дыханий. У меня дикая привязанность к некоторым земным деятелям, могу заверить, что они не испортят звёздного неба.

- Мы их итак заберём с собой, - вяло возразил Баязида и махнул рукой. - Копернаум перестал вас слушать.

- А вы?

 

- Вот мой последний аргумент, - холодно сказал князь, и при этом перед Хетайросом появился незнакомец, - расскажите, как вы жили.

- Я писал картины. Писал, когда мне это удавалось.

- Поясните, пожалуйста, - попросил Баязида.

- Меня преследовали власти и периодически сажали в тюрьму или в сумасшедший дом. Мне отбили внутренности, и полжизни я прожил инвалидом. Почти все мои картины сожгли. Когда мне сломали пальцы, я писал зубами, пока их не выбили. Потом была верёвка. Это основное из моей биографии.

Баязида отпустил его.

- И, как известно, таких тысячи. И вы хотите поставить их на карту. Подойдите сюда.

Баязида встал у окна и отдёрнул штору.

- Взгляните на его картины!

Хетайрос долго смотрел, пытаясь уловить гармонию хаотичных линий, из которых поднимались замки неведомого ему доселе воображения.

- Я не призываю вас даже сочувствовать этому художнику, ибо он счастлив и доволен своей судьбой. Но всё это, - указал Баязида за окно, - вы можете отдать хозяевам мертвецов. Вы давно не бродили по Тинюгалу и не представляете, как он изменился и вырос. Вы не узнаете город своего детства. Оставайтесь и любите его. Он ваш. К тому же, - вздохнул он, - у нас здесь ограниченные сроки. Это мои личные возражения, но если вы по-прежнему настаиваете, мы согласны на вашу ставку. Ваше вдохновение и Зара остаются здесь. И последнее, - остановил он уходящего Хетайроса, - когда вы развяжите войну трупов, то дорога в Тинюгал для вас будет закрыта. Помните об этом условии, дорогой Хетайрос.

 

Баязида остался один. Он долго думал, ждал и, наконец, сказал сам:

- Мы должны ему помочь, Копернаум! Нужно пожертвовать Гавриилом. А мы как-нибудь извернёмся.

- Даже так, - услышал он раздражённый ответ, но продолжения не последовало, только было слышно, как кто-то тяжело и недовольно сопит.

Баязида ещё раз обречено вздохнул и вышел навстречу летящему Архангелу Гавриилу...

 

Тем временем Хетайрос уходил из Тинюгала.

Он не прощался с Зарой, потому что не разлучался с ней никогда.

Он уходил из города, в который когда-то вдохнул жизнь, и прожитые откровения смеялись ему в спину. Но он воспринимал этот смех за добрый знак, ведущий к новым неисписанным страницам. Ему становилось радостно, и он насвистывал в такт своим шагам и, возбуждая своё отданное под заклад вдохновение, пускался в полёт по ущельям собственного мироздания в поисках затерявшихся прощальных миров.

Он уже был далеко-далеко, когда ему вслед голосом Копернаума вскричал великий беспомощный город:

- Какой же ты всё-таки баламут!

Так Бог становился всё ближе и зримее для всех желающих быт с ним рядом и лицезреть его.

 

 

 

 

 

16 Самое тяжёлое дело на свете - находить всё новые

 

 

 

Самое тяжёлое дело на свете - находить всё новые и новые средства для выражения чувств.

Это погоня.

И догнав и победив, насладившись жаром костра на привале, вновь терзает томление невысказанности - словно сытые отдохнувшие кони нервно бьют копытами, фыркают и требуют седока.

Таков ритм вселенной.

Так Архангел Гавриил спускается над Москвой, ещё нетронутой утренними лучами.

Он медленно падает, чтобы сжечь крылья, но не разбить голову. И крылья горят, а сердце Гавриила устремляется навстречу бытию.

Это переход от сна к пробуждению - медленно раскрываются глаза и болезненные удары и толчки в сознании заставляют его вернуться к пространственно-временным пунктирам. Вот уже одни образы наложились на другие, качнулся маятник, и стрелка весов категорично поползла в сторону торжествующих земных иллюзий. Сон поплыл, распался, уполз в клетку памяти. Физиономия дня выпуклилась своими жирными очертаниями - с необходимостью дышать, есть, двигаться и размножаться.

Гавриил упал в светящийся город и, человеком задохнувшимся от боли, остался лежать в грязи ещё одной неопознанной жертвой...

 

В морге было жарко. По крайней мере так казалось патологоанатому.

Сегодня у него много работы - сегодня везут и везут трупы - всё стариков и старух, добравшихся наконец до предела мечтаний. Для них уже нет места, и тогда их укладывают один на другого, крест на крест, соединяя их разные судьбы в одно целое. Штабеля холодных тел ждут последних приготовлений, и всех их нужно обмыть, кого-то вскрыть и зашить, кого-то припудрить и одеть во всё новенькое.

Хозяин подвала,  добросовестный патологоанатом страны, бегло окидывает объём работы и с точностью до минуты высчитывает этот объём.

"Тебе не жалко, - спрашивали его удивлённые прихожане, - тратить драгоценное время пребывания на Земле на такое унылое дело?".

Но врач говорил, что все попадут к нему в руки, а близкие этих всех будут несказанно рады, что это он, а не они, снаряжают родственника, любимого, дорогого в последний путь.

Вор ли ты в законе, маляр ли запойный или легендарный генерал, хоть сам президент - ждёт тебя встреча с профессионалом, хозяином холодных стен, пропахших хлоркой и сыростью. Врач, который никого уже не вылечит, но который поставит самый точный диагноз, поднимет руку и занесёт над телом оружие запоздалого знания. И раскроется истина - что ты ел, что пил, много ли волновался и мог ли бы ещё пошагать по свету, "если бы да ни кабы"…

А сколь же многие боятся боли! Мнительные и нервные, они страшатся даже царапины, уколов и синяков. И не дай бог им увидеть блеск скальпеля и щедрый разрез на своём драгоценном теле. Хотя - своём - это уже не совсем точно. Кому оно теперь принадлежит, если за него некому заступиться? Кому оно нужно? Сжечь его, закопать в землю!

 

Видел ли патологоанатом Савик Крестов не успевшую отлететь в мир иной душу?

- Не там ищите, - отвечает Савик, бросая прогнившие лёгкие в таз.

Он знает, что произойдёт на Земле после смерти.

Будет убран урожай, начнётся его распродажа, чего-нибудь изобретут, что быстро станет привычным и естественным, что-нибудь откроют доселе незамечаемое, что так же быстро станет банальным, нравственники будут бороться за нравственность, появятся новые темы для зрелищ, одна власть сменит другую, и случится ещё многое иное, то, что и держит на Земле тех, кто не может окинуть всю её одним взглядом. Таковым кажется, что мир устроен очень сложно, и что в нём бесконечное разнообразие форм и видов.

Таковые дезориентированы в пространстве и времени, и никогда не узнают - жили они на самом деле или им всё это даже не снилось. Савик их и резать не будет, ибо всегда знает, от чего они умерли.

И вся жизнь была бы для него липучим репейником, не будь в ней одного замечательного нюанса - в ней есть слово. И Савик знает, что вся душа состоит из него и все плотские чувства отражают в его музыке.

Поэтому Савик хладнокровно и быстро разделывается с покойниками. Он спешит читать, и уже большую часть жизни читает и читает, расплескивая восторги величия покойникам.

Все знают о его чтении. Тысячи заплаканных родственников заставали его в своей каморке за книгой, от которой он нехотя и чертыхаясь отрывался.

Может быть, он потому и профессионал, так точно и рационально определяющий объём работ, что ему хочется подольше посидеть за столом и жить в действительном и желанном мире. Свою работу он считает данью, расплатой за урожай, технический прогресс и издательство книг.

 

- Савик! - зовёт его помощник, - пора начинать, а то будет полный завал.

И Савик аккуратно закладывает книгу листочком, кладёт её на край стола, вздыхает и моет свои большие руки.

Он глядит на себя в запылённое зеркало, на свою побелевшую от чтения голову, медленно натягивает резиновые перчатки, облачается в прорезиненный фартук и не думает, что его жизнь незаметно прошла - так и не обласкав никаким личным смыслом. Просто - Савика нет. Он творит своё дело как сомнамбула - с чёткостью механизма и ловкостью фокусника.

- Какая-то эпидемия сегодня, - говорит помощник, насквозь пропитанный спиртом, - магнитная буря что ли была?

- Наверное, - равнодушно отвечает Савик.

Они вместе разукрашивают лицо мужчины, попавшего в автокатастрофу - так, чтобы синяка не было видно и губы приятно смотрелись. Помощник у Савика виртуоз по этим делам - любое выражение лица сотворит - бывший художник,  не пропивший свой божий дар.

- Выпьем сегодня? - спрашивает он, и сердце замирает в нём в ожидании ответа. - И не только у нас такой завал, по всему городу. Так выпьем?

- Не сегодня, - отвечает Савик, - не дочитал я ещё.

И не остановить Савика, пока он не отдаст дневную дань умершему миру.

- Вот этот последний, - показывает помощник на скрюченный труп, - оставим на завтра, не могу я уже, ноги дрожат.

- Иди, я сам закончу, - и Савик посмотрел в журнал:

"Найден на улице без документов. Множество пулевых ранений. Личность и причина смерти не установлены. Произвести вскрытие".

"Ему сердце пробили, а они что ту т понаписали", - Савик и взглянул на лицо покойника.

Хотел уж было добраться до сердца и взялся за скальпель, да ещё раз посмотрел и увидел на лице трупа бороздки, будто оно измазано чем-то. Потёр пальцем и понял, что покойник лежит загримированным.

Что Савику до таких чудес! И не такое он видел.

Взялся снимать грим - и скоро появилось второе лицо. Обмыл его тёплой водой, высушил полотенцем и, повинуясь неслышному приказу, стал делать искусственное дыхание, растрачивая остатки сил. Хотя, какой там приказ - не обмануть Савика - это уже третий случай в его биографии, когда ещё тёплых людей привозят в морг. А куда ещё их везти - без роду - без племени?

- Дам я тебе второе рождение, - говорит патологоанатом, переводя дух, - сделаю тебе такое глупое одолжение. Помучаешься ещё на этом свете. Видать пуля сердце обогнула. Умная пуля тебе досталась, дружок.

 

И откуда знать Савику, что спасая безродного, он спасает себя, воскрешает самого себя, воскрешает к жизни свою остывшую мёртвую плоть.

Он ещё дней сорок ничего не будет понимать и словно выпадет из реальности - с попыткой профессионально объяснить произошедшее. Одно дело, когда выводишь человека из чего-то наподобие летаргического сна, и совершенно другое, когда из продырявленного в десяти местах покойника встаёт иная личность - без единой царапины.

Но откуда Савику знать о настоящих правилах жизни? Никто этому его не учил, никто не поведал ему о том, что Хетайрос - просто обыкновенный бессмертный, для коего любая автоматная очередь - такое же привычное явление, как брызги французского шампанского.

Не знал этого и президент, почему и поручил одному из своих сотрудников прокуратуры привести приговор в исполнение. Во-первых, Хетайрос ходил в образе Лагоды, во-вторых, Лагода предал президента, в-третьих, он же стрелял в гражданина-старика в поезде.

И конечно же опытный работник прокуратуры, выпавший из поезда, остался жив и жаждал юридического возмездия.

Лагоду судили заочно, по законам военного времени, в закрытом помещении. В назидание коллективу генерал армии зачитал приговор, заказанный президентом - высшая мера. Президент лично попросил пострадавшего прокурора стрелять без предупреждения.

 

Но прокурор всё-таки ослушался. Он и ещё пятеро с ним вели Хетайроса по столице, и в одном из дворов прокурор догнал жертву и вдавил ствол короткого автомата в спину Хетайроса:

- Привет, - сказал прокурор.

- Не имею чести, - ответил Хетайрос.

- А ведь ты действительно жид. Старичок-то тебя расколол.

- Я возведён в евреи? Польщён.

- Президент приговорил тебя, ты его ослушался.

- Всё равно из него не получится диктатор. Так и передай.

- Кончай ты с ним! - сказал один из президентской гвардии, и в тот самый момент, когда Гавриил в морге сделал первый самостоятельный вдох, прокурор отскочил от Хетайроса и нажал на спусковой курок.

Стреляли ещё двое. Хетайрос упал, как это делают убитые, а прокурор побежал лёгкой трусцой к машине.

Жители дома позвонили в милицию, и труп отвезли в морг.

 

О чём думал Хетайрос, пока его тащили за руки, за ноги, пока он бился головой о грязный кузов машины? Что морг являлся единственным каналом воскрешения и этот священный таинственный лаз теперь превращён в отхожую яму? Что ему скоро предстоит соединиться с Ядидом и Филосом - и это сладчайшее чувство на свете, если не считать слияния с Зарой?

Всякие мысли мелькали в его болтающейся голове. Думал он и о Савике, которого предрёк сам себе, но более всего он тревожился за самого себя. В его положении такой эгоизм был вполне естественен.

Баязида знал, что говорил. Но какой же первооткрыватель не испытывает на себе истину? Это самое сильное искушение божеств, коих остаётся всё меньше и меньше. Ибо многие из них отходят от суеты сует и отправляются на покой в свои галактические вотчины.

А вот Хетайрос рискует, оставив в залог вдохновение и любовь. А что он без них - простой смертный, бывший властелин, низвергнутый в пасть черни.

Так он думал, стуча головой о доски кузова, и риск всё увеличивался по мере приближения грузовика к моргу. Нужно было срочно выдумать какой-нибудь трюк, либо произнести унизительную молитву.

Ибо то, что происходит на сцене театра, обязательно будет воспроизведено в действительной жизни. Как бы далеко не был заброшен бумеранг вымысла, он обязательно вернётся к своему хозяину. Это закон, и сам Хетайрос сделал его всеобщим.

Но пока бумеранг летит, можно и нужно что-то придумать.

 

- О, Зара! - шепнул он, почувствовав на губах её прикосновение. - Только твоя энергия делает меня волшебником! Только твоё дыхание спасает меня и ведёт по дорогам вселенной. Дай мне коснуться твоей груди! Дай услышать твой сладкий стон! Позволь мне войти в тебя! Разреши выпить твои усталые ласки! О, мой единственный мир, моя сладкая душа, Зара!

Бумеранг обогнул звёзды и летел, рассыпая ворох космических искр.

Это огромная измятая Постель протаранила галактику, и два юных тела слились и извивались тонкими движениями в прикосновениях невесомее пуха. Это и было то, что Хетайрос называл смертью, которой тысячи раз умирают влюблённые божества.  Вот почему он часто хотел умирать и возрождаться обычным смертным. С каким удовольствием он плевал с этой божественной небесной Постели в холодные сморщенные души!

- Что ваши тела, которые вы перетаскиваете через земные границы с места на место в поисках лучшего обращения с ними. Для какого они вам чёрта, если вы не знали Зары, не ведали нерукотворных дел! Никогда не узнать вам мира её любви, которым наделила её моя вселенная!

И голова простреленного Хетайроса хохотала в кузове самосвала, взлетающего над Землёй. Нежность Зары, робость Зары, страсть Зары, власть Зары - вот что возносилось над приговорённой планетой.

 

- Мой отец - Сатана, - услышал её голос мёртвый Хетайрос, и сцена театра заполнила горизонты её нестерпимым желанием выиграть.

Мир вздрогнул, и на месте её Хетайроса остался существовать созданный по образу и подобию его.

К нему-то, не ведающему предопределений, со стремительной скоростью летел бумеранг, запущенный вымыслом Хетайроса. И когда-то, далеко потом, судьба принесённого в жертву двойника разобьётся вдребезги, как фарфоровая кукла.

Филос вместе с Ядидом вошёл в тело преждевременно приговорённого, лицо Лагоды оттаяло от приложенного к губам зеркала, и отверстия от пуль закрылись, как створки потустороннего мира.

Хетайрос поднялся со смертного ложа и отрёкся от самого себя, собою же приговорённого.

Так происходит самовозгорание страниц, исписанных по вынужденному вдохновению. Так подступает новый виток жизни. Так бумеранг с треском раскалывается о чью-то невинную голову.

И ещё долго запах сгоревших слов будет напоминать Заре о небесной жаркой Постели...

 

А бедный Савик Крестов будет стоять со своим зеркальцем и, веря и не веря, дрожать и смотреть, как из трёх человек получается один.

- Зрелище не из приятных, - скажет он потом Хетайросу, приходя в озноб от одних воспоминаний, и робко пошутит: - Как патологоанатом, я бы с любопытством посмотрел, как это в вас влезли ваши московские старожилы.

- Это всё Зара, - будет говорить ему Хетайрос, разглядывая его домашнюю библиотеку.

- Так хотелось бы с ней познакомиться, - мило ответит Савик.

- Это можно, но потом. Вы ей понравитесь, она любит таких вот седых начитанных стариков.

- Вам удалось найти средства для выражения своих чувств, - вздохнёт Савик, - вы даже научились отводить от себя приговор бумеранга.

- Это всё Зара, - повторит Хетайрос и как нормальный человек пожалеет разбитую куклу, созданную по образу и подобию своему.

Кому, как не ему, знать, что куклы тоже боятся боли.

 

 

 

 

17. Не то белый, не то синий вбежал в кабинет президента секретар

                                                  17

                                                              

                 

 

Не то белый, не то синий (ибо через минуту это уже стало мифом) вбежал в кабинет президента секретарь.

- Что такое? - бледнея от его вида, спросил Голова Глюкомании.

Президент вообще в последнее время очень часто задавал вопросы и сам на них, спохватившись, отвечал:

- Всё идёт по намеченному плану, - заявил он и сейчас, - всё в порядке, и мы ускоряем, понимаешь, дальнейшее развитие страны.

- Тут это... - прошептал секретарь, - звонил Лагода и просил соединить с вами.

- Так соединяйте! Я у телефона, - поднял президент трубку.

И тут до него дошел страх секретаря.

- Он что, не убит?

- Полностью убит! Убит как следует и основательно! Его уже нет! Но он утверждает, что это клевета на наши компетентные органы.

- Что за бред! Что за фарс вы здесь устраиваете? Что вам от меня надо? - президенту просто не приходило в голову, что можно сказать в такой ситуации.

- Откуда звонили?

- Из телефонной будки, что у кинотеатра "Россия".

- Оцепить, выловить этого телефонного хулигана!

- Оцепили уже.

- Кто он такой? Какой-нибудь экстремист Тинюгала? Что за фигура?

- Говорит, что Лагода. Он просится к вам для доклада.

- Приговор почему до сих пор не приведён в исполнение?

- Его уже расстреляли.

- А кто просится для доклада?

- Лагода с документами Лагоды - так сказали в милиции.

- Я давно, понимаешь, - нашёл выход президент, - подозревал, что вы не совсем здоровы! Я видел, что у вас нервы женские! Ничего, сейчас вызовем врача.

Что оставалось преданному секретарю? Он потупился и, тихо скуля, вышел вон.

- Тоже, небось, стихи пишет, гадина! - ругался президент. - Гимназисты-хлюпики! С ума меня свести хотят, надо же! Или идиот, или вредитель!

Но так как соединить его должны были в приёмной, где плакал отверженный секретарь, президент прошёл мимо него, сказал:

- Саботажник! - и помчался к помощникам.

Там он сообщил с порога:

- Сидоренко сошёл с ума! Вызывайте врача!

Помощники переглянулись, но покорно взялись за трубки.

Врачи осмотрели и увезли вялого Сидоренко.

- Сидор-пидор! - ругался президент, что, впрочем, было ему почти не свойственно. - А ведь прикидывался нормальным! Все против меня, все хотят от меня безумия! Но нет, я дойду до конца! Такими штуками меня не проймёшь!

 

Но конечно, на душе у него было муторно, а в голове всё перемешалось. Внедрение бреда в тихую охраняемую атмосферу вновь всколыхнуло в нём ощущение болезни, той, когда его посещал Приходящий.

"Оружие какое-то используют, - гадал президент. - Мафия это, происки, шпионаж международный. Изобрели эти иностранцы что-то".

Но такие мысли ему самому казались невероятными. Ему было больно, душа у него дрожала и плакала, даже когда он решился убрать Лагоду.

Но таков был уговор - никто не должен был знать о Приходящем к президенту. Это же государственное дело! А этот перебежчик предал его. На войне, как на войне - так с детства слышал демократический лидер, поэтому и решился на экстренные меры.

"Кто не с нами, тот против нас!" - взбадривал он себя воинственными лозунгами, но сам чувствовал, что все эти крылатые выражения выдохлись, утратили победную энергию. А новые фразы совершенно не шли на ум.

"Зря я что ли потратил всю жизнь и поднялся на самую высоту, чтобы просто так отдать её какому-нибудь дурню! Только через мой труп, только через моё бездыханное тело!" - и это были самые тонизирующие эмоции, могущие поднять его, может быть, даже из гроба.

 

Президент вызвал помощника и распорядился:

- Пригласите ко мне всех, связанных с операцией "Возмездие Гавриилу". Хотя нет, выясните у них все подробности, проверьте лично и доложите. Вам три часа.

"Три часа пройдёт, - ждал он, - и всё потечёт по-старому, будет мир и спокойствие".

Он пытался работать, набросать очередной план очередного указа, но на ум ничего не приходило. Ему вдруг захотелось домой, к жене, которая могла бы успокоить, рассеять все страхи. Но он вспомнил, что жены нет дома. Она как всегда умчалась по своим общественным делам, или у массажистки, или в театре. Да и не поймёт она его страхов, потащит к врачам и изведёт своим сочувствием.

Три часа никак не проходили. Состояние души президента становилось всё более мерзопакостным. Нужно было убить время, и он позвонил Стукачёву.

- Здравствуй, Бартоломей, как ты себя чувствуешь?

- Всё так же, умираю, - не солгал Стукачёв.

- Брось ты это! Просто бывают периоды в России, когда никто делать ничего не может. Говорить и строить планы ещё удаётся, а вот приступить к конкретным делам - сил нет. Народ что ли такой или какая атмосфера спускается над страной, как ты думаешь?

Бартоломей Чувеныч помолчал, пробуя осмыслить причины такого откровенного разговора и равнодушно ответил:

- Это всё она - русская идея. Не совладать с ней, гнёт свою линию и изо всех начинаний делает комедию.

- Ай, гнёт, ещё как гнёт! - вздохнул президент. - Трудно мне, Бартоломей, не понимают меня.

- Соболезную, - проговорил Стукачёв, и нельзя было понять - насмешка в его тоне или сочувствие, - зато мир тебя надолго запомнит.

- Несправедливо, ведь ты мне был правой рукой, и это ты меня поднял на эту высоту.

- Ты был наивнее меня, - добавил Стукачёв, - прости, я сделал тебе плохое одолжение.

Президенту стало обидно, и эта обида быстро перешла в ненависть к Стукачёву. Так всегда между ними бывало. Но, как всегда, и на этот раз, президент не смог переступить через уважение к своему учителю.

- Ты меня тоже не любишь, Бартоломей, - в трубке было молчание. - Ты бы хоть прислал мне символ своей новой веры.

- Какой ещё символ? - насторожился Чувеныч.

- Ну зачем от меня-то скрывать? От меня, Бартоломей, не спрячешься. Пришли мне чурбак от ели.

- Тебе-то зачем? У тебя всё есть. Оставь нас в покое, слышишь? Дай хоть последние дни пожить просто! - Стукачёв явно напугался.

- Да вас не тронут, пока, - и президент рассмеялся. - Я понимаю, что тебе хотелось бы оставить после себя свою маленькую религию и память, так сказать, основоположника. Дай-то бог, Антон Павлович.

- Везде свой нос суёшь! - взорвался Стукачёв. - Если ты нас тронешь, если посмеешь, - начал заикаться он, - я прокляну тебя!

- А чурбачок всё-таки пришли, - сказал президент, - и по старой дружбе - хороший кусочек и не из тех, что ты напилил на своём участке, а подлинник. Ну давай, выздоравливай, привет всем.

 

Президент положил трубку. Он брезгливо вытер руки носовым платком. Потом зашёл в комнату отдыха, лёг и в таком положении дождался истечения трёх часов.

- Это действительно генерал Лагода, - доложил ему пришедший помощник. - Операция "Возмездие Гавриилу" прошла успешно. Его увезли в морг, но он по каким-то причинам выжил. На его теле нет ни одного следа от пуль. Добровольно не ответил на вопросы о том, как он остался жив. Тогда ему сделали укол на выяснение истины, он долго говорил. Вот здесь на плёнке запись его монолога. Её расшифровать?

- Что это за укол?

- После него человек болтает, пока не уснёт...

- Знаю, знаю, - отмахнулся президент. - Какие у вас соображения?

- Пока предварительные. Нет сомнений, что он был убит. Я думаю, что это чудо, что он живой. Или же его подменили. Но если его подменили, то точно в таком же виде, каким он и был. Фантастика!

- Ну ладно! Иди! - замахал руками президент.

- Вы будете смотреть кассету?

- Оставьте, я сам. И верните секретаря, раз он здоров.

- Это уже невозможно, - опустил голову помощник.

- В чём дело?

- Он действительно сошёл с ума. Вот заключение врачей.

- Но, - возразил президент и, подумав, добавил: - впрочем, пусть поправляет здоровье.

Помощник вышел, а голова Глюкомании подкрался к лежащей на столе кассете и долго не решался её взять.

 

"Бедный мальчик, - думал он, - так хорошо, что ты остался жив, и я не взял на душу твою смерть. Ты так заботишься о своём президенте! Спасибо тебе! Я так рад! Я просто небывало счастлив!"

Наконец он схватил кассету и убежал в комнату отдыха. Там он долго протирал очки. Потом включил видеомагнитофон и с такой радостью уставился на экран - как давно выросшие мальчишки смотрели когда-то фильмы про индейцев и ковбоев. И когда появилось лицо Лагоды, он испытал то удовольствие, что испытывают фанаты, увидев свою любимую кинозвезду.

Лагода полулежал в кресле и, то открывая, то закрывая глаза, медленно говорил нечто такое, что воздействовало на президента самым обычным образом - он пьянел и пьянел всё более...

Далее изображение заколыхалось, экран потух.

Президент был пьян. И не только в переносном смысле. От него несло сивухой.

 

И когда один из помощников поспешил в комнату отдыха на вызов, то глазам его предстало обычное для Глюкомании зрелище: президент сидел на полу и опорожнял содержимое желудка на ворсистый ковёр.

Видимо, это занятие доставляло ему удовольствие, так что в промежутках он весело улыбаться и лукаво грозил влажным пальцем:

- Не выйдет, господа офицеры! Больше ни одной рюмки! И никаких девочек!

Помощник бросился вправлять ему желудок, обмыл его и, не найдя посуды из-под спиртного, стал думать, что президента отравили. Эти предположения оспаривал запах спиртного, но чего только не изобретут злоумышленники, чтобы свергнуть существующий строй! Не зря же помощник, прежде чем стать помощником, научился драться, стрелять, ощупывать каждого колючим взглядом и быстро открывать перед президентом двери.

В Глюкомании много бездельников, желающих проделывать то же самое. Вот они-то и готовы опоить президента любыми путями. Влили в него, небось, литр столичной водки и смылись.

От таких мыслей помощник сунул руку в карман, извлёк пистолет и стал прислушиваться к каждому звуку.

 

А президент лежал и улыбался. Он давно так не улыбался - блаженно и бескорыстно. Если бы его сейчас увидела мама, она бы сказала:

"Как ты вырос, сыночек! Каким же ты стал большим и умным! Как славно ты прославил наш род! Как высоко ты взлетел!"

И президент улыбался ей в ответ, свистя носом и пуская счастливую слюну куда-то за ухо...

Потом был врач. Его голова Глюкомании выдворил очень быстро. Да и с чего бы он отдался врачам, если чувствовал себя преотлично.  

И помощник только диву давался, веря и не веря в пьяного или отравленного президента. Бодр и ясен, подтянут и энергичен, предстал тот перед помощником, прибежавшим с врачом.

- Что за несогласованные инициативы! - накинулся он на обоих. - Кто просил?

- Профилактика, - пролепетал врач.

- Гулять, гулять! - разрешил ему президент и приказал: - Лагоду сюда, немедленно!

- Ночь глубокая на дворе! - искренне ответил помощник.

- Ночь - любовница поэтов и президентов!

И так посмотрел на беднягу, что тот понял, что ночь ещё и любовницапалачей, разбойников и сумасшедших.

 

Тишина воцарилась полная.

Гуляли сквозняки и, словно холодные духи, прикасались к ногам, создавая ощущение жизни. Без этих сквозняков в эту фосфорическую пустынную ночь весь мир мог сойти за огромную тёплую могилу.

Бой часов на башне ещё более усиливал звучание тишины, кричащей уже ото всех предметов и углов.

Президент не решился посмотреть обратную сторону кассеты. Он не хотел думать и делать какие-либо движения. Президент был инфицирован, в его воле была проделана дырочка, в неё вставлена верёвочка, а весь этот симпатичный амулетик болтался на шее у входящего в президентский кабинет Гавриила Лагоды.

Генерал был в каком-то изодранном тряпье, в ссадинах и с длинными почти до плеч волосами.

- Мой президент! Я явился по первому вашему зову и готов исполнить любое ваше приказание!

- Мальчик мой! Ты так долго шёл ко мне, ты так долго отсутствовал, что сердце моё ныло и болело от обид и разлуки!

Лагода встал на колени и склонил голову. Это так растрогало Главнокомандующего вооружёнными силами, что он подошёл и ласково пригладил генеральские вихры.

- Вот ты и вернулся, вот ты и вновь со мной, мой мальчик! - так шептал президент, и это были самые глубокие чувства, изведанные им.

- Я готов понести любое наказание.

- Что ты, что ты! Это я в твоём распоряжении, это я готов понести любое наказание. Почему ты в таком виде? Вот иди, иди сюда, здесь два моих костюма, вот рубашки, туфли, переоденься, это, конечно, не генеральский мундир, но тебе должно подойти. Прими душ, расслабься, сейчас принесут чай, будем пить, говорить, и ты мне всё расскажешь. Или я тебе расскажу всё, да? Что это? Что это у тебя за талисман? Такой необычный тёмный камень!

И президент коснулся амулетика.

 

В тот же миг всё поплыло у него перед глазами, Лагода удалился куда-то, роковые линии жизни и смерти на ладони пришли в движение - и сама ладонь сделалась полигоном судеб, на котором стояла колонна дрожащих танков, готовых ринуться в металлическое сражение.

"Всё готово!" - доложили президенту, и он, высунувшись из лаза головного танка, махнул рукой, скомандовав: "На Тинюгал!".

А где-то высоко пронеслись сверхзвуковые бомбардировщики.

Азарт воодушевил президента, он смотрел из танка в окуляры приборов и, сливаясь с дрожью машины, чувствовал себя соединённым с Лагодой механическим сладким ритмом...

Никогда главнокомандующий не был солдатом и не знал, на что нажимать и что крутить, но когда-то имел дело с велосипедами, и теперь действовал по наитию - отдавал команды и слышал треск и голос Лагоды в наушниках - это сам танк исполнял его приказания.

Главнокомандующего поглотила волнующая игра в войну, когда кто-то становится машиной, живое - неживым, а смерть воспринимается понарошку, когда всполохи взрывов - восторг фейерверков, нажатие на гашетку - исполнение мечтаний, а выстрел пушки - смысл и цель.

- На Тинюгал! - кричал головной танк. - Весь город и его окрестности, все богатства Гордорики и её женщины - победителям!

Президент впился в окуляры, и вся вселенная прыгала у него перед глазами, и ему хотелось стрелять и стрелять во враждебное ему пространство, взрывать и рвать эту отпочковавшуюся непостижимую материю...

 

Он не мог видеть, что колонна танков осталась далеко позади.

Одна стремительная, дымящая соляркой машина неслась в темноте, вознося грохот и лязг в поднебесье. Бешеная гонка не имела точки отсчёта, а значит и не было самого времени, которым можно было бы определить длину восторга, предвкушающего завоевание Тинюгала.

И много утекло лирики, прежде чем президент резко затормозил и остановился.

На дороге стоял кто-то. Это президенту подсказали приборы.

Из танка вылетел луч прожектора и вырвал из темноты одинокую хладнокровную фигуру.

Пальцы президента легли на гашетку спуска, а глаза поймали цель в перекрестие прицела.

Хобот ствола пушки нацелился в грудь неизвестному встречному. Прожектор бил ему в лицо, делая его неестественно белым, так что президенту казалось, что он видит гипсовый монумент давно известной ему личности.

- С дороги! - прошептал он, скрипнув зубами, и, не удержавшись, выстрелил.

Дым покрыл пространство, в наушниках раздался грохот, от которого Главнокомандующий сделался вял и апатичен.

 

- Ну вылазь, выйди вон, дурачок! - хохоча говорили ему, - хватит тебе биться!

И повинуясь этому голосу, президент извлекался из люка и соскальзывал по броне на ночную землю.

Он прошёл вперёд и действительно увидел гипсовое изваяние с разбитой вдребезги головой.

Но в это время на свет откуда-то сбоку вышла ещё одна фигура, и президент встал один на один с ней и, как это положено, между ними начался такой разговор:

- Куда путь держишь, добрый человек?

Президент оглянулся, и видя, что поддержки не предвидится, отвечал, снимая шлем:

- В Тинюгал. Он где-то в этих местах должен быть.

- Слыхал, слыхал. Есть такая мечта во вселенной. Постреливаешь зачем, чудак-человек?

- На войне не без этого. Знаешь дорогу к Тинюгалу?

- Зачем тебе?

- Справедливость восстановить нужно, конституцию и порядок. Не хочет жить по законам Тинюгал.

- Судить да рядить, значит, едешь? В танке-то оно хорошо - уютно и смело.

Незнакомец подошёл к машине и погладил ствол:

- Хорош Гавриил, как вылитый!

- Ты-то кто такой? Чего по ночам бродишь?

- Я-то? - обернулся и вышел на свет незнакомец. - Кто я такой не знаешь? Летишь ко мне на всех парах, а гляди-ка не признал. Совсем не в ту сторону заехал, совсем!

Президент с удивлением заметил, как лицо незнакомца ежесекундно менялось - становилось то изъеденным морщинами, старым и пугающим, то просветлённым и молодым. Оно будто мигало это лицо. И что-то было знакомым в нём, а в другой момент оно делалось совершенно чужим.

- Сам мне голову снарядом снёс, полтуловища, можно сказать, лишил, а ещё спрашивает - кто ты такой! Запутался ты, чудак-человек. Ты хоть знаешь, кто ты сам такой? Где ты живёшь? Где находишься?

- Я Президент, Верховный Главнокомандующий сухопутными, воздушными и военно-морскими силами...

- Действующее лицо значит - президент и главнокомандующий. А театр твой где находится? Почём билеты? Долго ли продлятся гастроли?

- Цыц! - побагровел президент. - Не сметь скоморошничать!

- Очень убедительно! Есть талант! Есть! - и хулиган громко захлопал в ладоши.

 

Неожиданно эти хлопки были подхвачены, из темноты поднялась целая волна оваций, кто-то даже вскрикнул "браво!".

Президент затравленно метнулся в свете прожектора и, сгорая от стыда, спросил вновь:

- Кто вы?

- Я-то? - уже явно придуриваясь, задрал голову вверх незнакомец. - Прямо не знаю, как тебе и ответить, чтобы не испугать. А то опять из пушки палить начнёшь, или как?

- Да вдарь ты ему! - совсем рядом раздался чей-то грубый призыв. Президент понял, что попал в ловушку.

- На подходе мои танковые соединения, - угрожающе ответил он, но эти предостережения вызвали снисходительную улыбку незнакомца.

- Ещё раз хочешь меня убить? Понравилось, да?

- Именем народа и закона, требую показать дорогу в Тинюгал и открыть мне путь!

- Хорошо говоришь, прямо по писаному! - и, изменившись лицом, ставшим вновь белым-белым, как воск, он отчеканил так, что уши у президента заложило:

- Я - есть Тинюгал! По отцу - Копернаум. А по твоему разумению - Бог! Что ты хочешь от меня, мёртвый человек?

- Проснуться! Проснуться! - вскричал президент и ущипнул себе щёку, потом уши, потом тело.

Ничего не помогло. Сон не проходил.

 

В это время из темноты выскочил Бага и, не церемонясь, ударил президента пяткой в челюсть.

Как безумный воин он прыгал вокруг скорчившегося лидера, танцевал и выл, как укушенный зверь:

- Мечта сбылась! Расплата за убийство! Вот месть моя! Вот это - мой Шекспир! - он уже притворно отвешивал тумаки и оплеухи лежащему в свете прожектора.

Баязида, а за ним Алла Борисовна, в разорванном грязном платье, ловили и оттаскивали Багу.

- Он не в себе! Он болен! - оправдывалась Алла перед скрючившимся Главнокомандующим.

Скоро они оттащили Багу в темноту, и вновь появившийся Баязида протянул президенту увесистый булыжник.

- Он холодный, приложите к синяку. Нервы, понимаете ли, у Баги сдали. Обезумел от горя. Его можно понять, ваша авиация лишила его родины. Не стоит вам так больше делать, поймите. Зачем испытывать терпение богов? Вы и так видите, как оно велико.

Баязида говорил, а президент чувствовал себя голым. Это было единственное чувство, которое давало ему возможность уцепиться за реальность. Иначе бы он уменьшился до блошиной величины и превратился в атом. Он бы полетел в космос, и метался там, пока через миллионы лет не был бы поглощён каким-нибудь красным карликом.

Баязида говорил, а президент стыдливо смотрел в глаза князю и ему казалось, что в нём изменяются и передвигаются внутренности, что где-то внутри пустой головы возводятся конструкции и контуры неведомого города.

Он уже видел разрушенные мосты, повреждённые небоскрёбы, клубы дыма, поднимающиеся в белое небо. Этот чёрный дым постепенно поглотил белый свет и превратился в сплошной мрак - чёрный, густой и невыносимо беззвучный.

Президент хотел встать, но руки его упирались в пустоту - она была плотной до такой степени, что он, наконец, понял, что лежит в гробу.

 

Новый ужас пронзил его тело - его закопали живьём! Обезумев, он тихо завыл, обшаривая пространство своего склепа. Это был его новый дом - с потолком, стенами и полом. Он стал стучать и звать соседей, кого-нибудь, кто бы ему объяснил, что произошло.

Он тихонечко крикнул и понял, что скоро задохнётся. Он переваливался сбоку на бок и каждый раз с содроганием чувствовал невыносимую тесноту - и на животе было лежать мучительно и на спине ужасно.

- Я - есть Тинюгал! - вспомнил он и ему показалось, что он всё понял, что наконец познал, где находится и откуда пришёл.

И может быть от этих мыслей он набрался мужества, сунул в рот кулак и безжалостно запихивал его, стараясь поглотить целиком. Он хрипел, глотая последний кислород, кулак рвал рот и уходил всё глубже и глубже, до тех пор, пока Тинюгал не выдержал и не изрыгнул его из своей утробы.

Президент вылетел из ствола танка и реактивным снарядом, расправляя металлические крылышки, полетел в свои комфортабельные чертоги.

 

А там всё началось сначала, и он много раз входил в одну и ту же реку, тонул и гнал в танке на непокорный город, возникающий одинокой фигурой среди абсолютной пустоты.

- Нет бога! Нет бога! - шептал он, ловя прицелом это одиночество, смеющееся ему в лицо, но уже не стрелял, а подминал гусеницами бессмертное тело или вваливался всеми своими бронетанковыми силами в его бездонное пространство.

То была беспощадная битва - один против всех. То был бунт против бога, не имеющего ни жертвенников, ни прихожан.

Нужно было сотни раз разрывать живое тело, кромсать его на маленькие куски, чтобы, увы, в каждой частичке вновь спрятался зародыш будущего творца. И солдаты президента раз за разом влазили в божественные внутренности, чтобы отыскать там несметные богатства и прекраснейших женщин, чтобы поджечь врага изнутри и перерубить все жизненно важные артерии.

Танк президента, и он сам, голый и прокопчённый, рвались к пульсирующему сердцу, чтобы всякий раз выпустить в непостижимый орган смертоносный боекомплект.

- Короткая! - кричал президент, танк тормозил и автоматическая очередь разрезала паутину лёгких, и кровавые сгустки заполняли тяжело дышащую грудь.

 

Президент жаждал атаковать мозг, промчаться по лабиринтам его извилин, смять гипофизы и мозжечки и всё, о чём он ещё не успел забыть из анатомии.

В уши влетали реактивные бомбардировщики, и взрывы раздирали болью голову. Огненный жар врывался в глаза и ядовитым газом наполнял их. Всюду шла изнуряющая битва за право на власть. Множество против одного.

Из огромного изодранного тела извергались трупы, искорёженная техника, остывшая злоба и погасшая ненависть. Смрадный дым поднимался изломанными судьбами над этим побоищем. И всё новые солдаты президента искали в этом теле бессмертную душу, ясное сознание и волшебный дух, непрерывно и вечно созидающие новые клетки одинокого исполина. Вся атакующая армия умещалась в нём и не давала ему выпрямиться во весь рост.

И только поэтому время от времени отдыхающий от боёв Главнокомандующий радовался своей скоротечной жизни. Он писал глубоко идейные стихи и ходил в оперу и на балет, где, сидя в ложе, улавливал рабское любопытство сотен любителей искусств к своей несуществующей персоне.

И никто и не догадывался, никто и предположить не мог, что Президент выдуман, что весь он - со своими Указами и вооружёнными силами - легкокрылый миф, оставшийся от кончика пера полусумасшедшего любителя словесных ароматов и повелителя воздушных грёз. Вся эта ещё пока не закопанная в землю армада бывших людей и подумать не могла, что прямо из своей ложи президент выкатывается на танке и несётся во мрак, чтобы стрелять и вновь просыпаться в гробу с искусанным кулаком в вопиющей глотке.

- Нежности, капельку нежности, подари мне, мой сильный мальчик! - тосковал он от лирики, закованный в броню своего боевого склепа.

И только один Гавриил знает, сколько кругов ада отмерил президент на своём стволе жизни, пока не созрело повеление одарить несчастного равнодушием.

Вырвал Гавриил его из земли, раскрыл ему заплаканные глаза и разжал дрожащий кулак, искусанный вставными зубами. Положил его под ноги Тинюгалу, и торжественный князь Баязида преломил меч победы над телом поверженного множества. Возликовал Копернаум. И избавляя президента от мучительной памяти, сделал Гавриил жест, подобный сабельному удару, и опалил побеждённому мозги так, чтобы желающие поколения могли иметь под рукой исторический материал и сотворять свои кровавые мифы...

 

Смотрели глаза из темноты на лежащего в клочке света. Шептались голоса, и возвращались измождённые беженцы в испепелённый Тинюгал.

И вот уже вместо глаз загорались любопытные звёзды и отделяли Небо от Земли.

Князь бросил обломки меча и зашагал прочь по тропинке-лучу от угасающего прожектора.

Искусственный свет дрогнул и погас.

И стало холодно душе. Она маялась и ёрзала несчастным комочком где-то внутри президента, и казалась ему инородным телом поселившимся в нём безо всякого разрешения. Какого дьявола она такая маленькая и ранимая, его малютка-душа! Отчего так щемит и ноет сердце! Где Солнце? Где его Дом и где его Небо?

Президент полностью дезориентировался. Он не знал куда попал, он не ведал, как идти по звёздам. Он как-то знакомо увидел себя летящим в космосе, где нет ни дна, ни покрышки.

Это там, в Кремле, можно чувствовать себя как в кино, управляющим иллюзорной действительностью, не сомневаясь, что твоё слово меняет мир.

 

"Всё это бытие - дуновение в блюдце с чаем", - подумал он и эта мысль приоткрыла для него глубину, в которой он в следующую минуту захлебнулся бы, не подойди к нему Лагода и не дотронься до его плеча.

- Пора, мой президент! Ночь имеет свои границы.

- Где мы? Что со мной? Где всё? Что с нами?

- Мы в большом и растерзанном Теле.

Но президенту было уже не до потрясающих истин.

Наверное, он плакал от пережитого и радости, что оказался не один.

Он боялся встать, он боялся, что тогда потеряет опору. Он схватился за руку Лагоды и так сжимал её, как будто она была верёвкой, держащей его над чёрным обрывом.

- Уведи меня, забери меня отсюда! - шептал он непослушными губами.

Тогда Лагода взял это маленькое дрожащее существо, поднял его и перенёс в театральное президентское кресло.

На том их любовь и закончилась.

 

 

 

 

18. Возвращаясь к действительности, я всегда чувствую себя растоптанным и уничтоженным

 

 

 

Возвращаясь к действительности, я всегда чувствую себя растоптанным и уничтоженным. Познание привело меня к мысли, от которой мне ни хорошо и ни плохо.

Человечество - есть яблоко, поедающее самоё себя. В этом поедании оно находит смысл и счастье.

И пусть бы так, если бы моя мысль не устремлялась к тем немногим зёрнам, что бьются в усилиях прорастания. Вот что заставляет меня ходить уничижённым среди монархических, диктаторских и конституционных форм правления, усмехаясь надеждам легковоспламеняющихся граждан.

Прежде чем уйти из дома, хочется навести в нём хотя бы минимальный порядок и выбрать из всех предметов самые любимые и памятные вещицы. Быть может, среди них окажется масса пустяков, никому ни о чём не говорящих, но какой наглец может мне сказать в глаза, что сам он не вкатился в жизнь благодаря банальному и пустяковому порыву.

И посему я с ностальгической медлительностью рассматриваю каждое насекомое, напоминающее о моих собственных детских творениях, а какой-нибудь табачный запах, въевшийся в прокуренные пальцы, может мгновенно сократить для меня расстояние в тысячи световых лет.

 

Я люблю дотрагиваться до корешков книг, что, как соты, облепили стены этого дома. Они - наипрочнейшая преграда, охраняющая от бесконечных поползновений глупости.

Книгами обставлена и моя душа. Ядид любит спать на них, показывая пример непревзойденного равнодушия.

А Филос научился умещаться на кончиках моих пальцев, и всё заставляет и заставляет меня грезить о незаполненных пространствах.

- Очарование жизнью всеми четырьмя углами выстроено на загадке, как и очарование женщиной. Загадочную женщину, даже раздев и вкусив, не познаешь, - учит он меня и торопит, желая метать свои копья и дротики в будущих заповедниках Тинюгала.

А Ядид дремлет, его равномерный свист ворошит страницы книг, среди которых он живёт, и он, наглец, называет такое время провождение чтением. Бывает приятно погладить его кошачью шерсть и послушать его мудрое мурлыканье. Он многое помнит, этот исторический немногословный пращур. Савик называет его "стариной", и Ядид снисходительно прощает ему такую фамильярность.

- Чего вы всё нервничаете, - говорит он в минуты пробуждения, - пройдут три-четыре десятилетия и отойдут обветшалые поколения, вылупятся новые. Не тратьте эмоции на пенсионеров.

Но я и Савик то и дело увлекаемся текущими событиями.

- Я, - говорит Савик, - анатомировал двух вождей и сотни две знаменитостей. И что ты думаешь я находил у них в черепной коробке? Натуральная плесень - зеленовато-синего цвета. Не зря говорят - мозги заплесневели. Это нужно понимать буквально.

Войдя в мир, мы оба не нашли здесь ожидаемого нами в утробе. Там мы мечтали о творческом изобилии, о процветании искусств, о выживании образов, о братстве художников. Поэтому на детских рисунках мы всегда отводили место для самих себя - в стремлении уйти в собственно творимый мир. Это был наш посильный протест против насилия, совершаемого над нашими законными желаниями - видеть так, как мы видим - быть в этом видимом видениями. Мы - зародыши божеств, наследные принцы творческой воли - были отданы на мучительные пытки правительственных программ, стремящихся уничтожить всяческое напоминание о нашем божественном происхождении.

- И вот теперь, Савик, дело дошло до того, что вытравлен даже малейший порыв к мысли о нашем божественном происхождении. Объявляющих себя божествами считают сумасшедшими или шарлатанами. В таком уничижительном состоянии и живёт население земли уже тысячи лет. Дай-ка я хоть в окно, что ли, плюну!

И я плюю в московскую суету с высоты Савикинского небоскрёба.

 

- Мне эту квартиру дали за укомплектованность вождя-покойника.

- Это которого?

- Да ты знаешь, я и фамилию не помню. Для меня они все как-то на одно лицо.

- Не Стукачёв, он же Менделеев?

- Нет, кажется другой был. Или тот, что целоваться любил или тот, что стихи писал. Ты же знаешь, они для меня как лягушки, вспарываешь и зашиваешь. Люди, короче говоря.

- Профессионал! - восхищаюсь я.

Савик равнодушно машет рукой.

- Привычка. Я отключаюсь, как только перчатки натягиваю. Будто сплю.

А я знаю, что Савик Крестов не один. Его тоже два. И милое дело беседовать со вторым о прочитанных и нечитанных книгах в доме, который скребёт небеса.

Мы гуляем по излюбленным судьбам, где образы возносятся дворцами, а символы вбирают города. Это очень быстро осознал Савик и уже без испуга видит то в одном, то в другом углу своей квартиры остекленевшие глаза отравленного Сократа, донкихотскую бородку Сервантеса или разбойничью улыбку Виньона...

 

Вечерами мы сидим у окна. Огненный Филос дрожит на кончиках моих пальцев, а Ядид испускает сладкий свист, и мы дополняем и дополняем друг друга долгими очарованиями  и неистребимыми привязанностями.

"Это любовь!" - часто повторяет Савик и в приступе сильнейших чувств запускает свои тонкие пальцы в седую шевелюру и так молча сидит, опустив голову, процеживая сквозь себя таинственный тягучий экстаз.

Потом он отходит и начинает всматриваться в призраков, пришедших в наш замкнутый мир. Их не перечислить, но самое божественное для нас - вот этот момент, когда прожитое и грядущее сливаются в единое полотно, на которое мы можем любоваться со стороны, подправляя его собственными преданиями и чувствами. Тогда уже нет привычного автора Шекспира и его героического Гамлета. Шекспир может сделаться ещё более призрачным, чем его фантомы, а Гамлет на наших глазах начнёт пушинкой щекотать нос свистящему Ядиду.

"И ещё не известно, - подмигивая скажет принц Датский, - кто кого выдумал".

Мы сядем втроём и начнём перечислять недостижимых женщин и после их ухода восхвалять достоинства каждой. И Афродиты, Лауры, Елены, Дульсинеи, Катерины, Светланы, Юлии, Натальи подарят комнате Савика запахи духов и своё шелестящее очарование.

Мы начнём хохотать и придумывать Гамлету фамилию, дабы он мог вписаться в эту столичную документальность. Мы навесим ему десятилетнее образование и должность грузчика в винном магазине. И его восхитит весь этот словесный балаган, ибо он не из тех, кто без поводов хватается за шпагу.

- Господа, - скажет он, когда мы станем доедать остатки вечерней трапезы, - как славно, что в этих местах вам не удалось найти товарищей по интересам, и вы возвратили меня к себе. Выпьем за эти скудные времена!

 

Мы выпьем и загрустим. Офелия действительно сошла с ума, а в мире ещё так много серьёзного!

Эта серьёзность и не даёт нам покоя.

Обнищавшая Глюкомания жаждет нового Слова, и несметные полчища шарлатанов шастают по её умам. Оперившиеся поколения возжелали комфорта и сытости и вырывают счастливый жребий из рук  друг у друга. Меня то и дело просят объяснить вселенную, не задумываясь о том, что такое объяснение стоило бы всем конца света.

И я смотрю с серьёзностью и грустью на былое царство, и из обломков, торчащих там и сям, ностальгически воссоздаю его древнее величие. Дело в том, что я люблю человеческое ощущение жизни, в ней есть своя, пусть и не победившая, прелесть, которую я, ещё будучи отцом, рассеял по веществам в виде вдохновения и музыки.

- Богам наказывать не воспрещается, - подсказывает Савик.

Это он всё о лидерстве.

- Не в этом дело. Что мне вот с тобой делать, зёрнышко ты не проросшее?

И ладно бы Савик, есть и более запущенные мечтания. Пускают свои наркотические фантазии из головы в пятки и обратно, греются у чужих полотен и грезят о бархатных шторах да дубовой мебели, преступно и неотвратимо откладывая сборы в далёкую дорогу.

- Земля - это место, - на пальцах объясняю я Савику, - где нужно каждый день собираться в дорогу. Ты готов?

Он бледнеет и, что-то прикинув в уме, говорит:

- Не совсем ещё.

- Поторапливайся. Даю вам ещё время на сборы.

- Мне и ещё кому? - настораживается Савик.

- Всем кто слышит. Только лишнего и не своего не берите.

И Савик знает о чём я. И все знают. Стоит им только попристальнее посмотреть на свои руки.

- А Тинюгал? - замирая вопрошает он.

- В Тинюгал ты всегда успеешь.

И я ухожу прогуляться.

 

Как там мой Лагода?

Дефилируя мимо правительственных окон, я заглядываю в них в надежде хотя бы мельком увидеть его живым и здоровым. А мысль об услуге Копернаума наполняет мою грудь теплом. Хорошо, когда выстроишь себе надёжный тыл, и, несмотря на всё его брюзжание и сопение, я помню о его любви ко мне.

С этими мыслями я медленно проплываю по Красной Площади, пугая своим сиянием постовых и иностранных туристов. Я всегда для них неопознанный субъект, в основном по причине того, что в последние времена предпочитаю говорить на чистом русском.

Впрочем, кое-кто может посчитать меня отцом коза ностры, так как Ядид и Филос шагают за моей спиной как готовые к нападению телохранители. Они давно уже ждут повода, чтобы затеять окончательный приговор. Им нужна какая-нибудь провокация, чтобы в меня ещё раз постреляли, и тогда уже можно будет поднимать это медлительное однообразие на дыбки. Мне иногда думается, что и они не понимают моего поведения. По крайней мере, мои мысли о судьбах Ордовиков вызывают у них недоумение. Но они молчат и будут молчать, зная, что право выбора и последнего слова всегда остаётся за мной.

И не жалость и не милосердие задерживают меня на Ордовиках.

Моя мысль беспокоится о самом себе, раздаренном когда-то этим теням безо всякой задней мысли.

Чёрные, оранжевые, голубые Ордовики - это всё трагедии величиною с отца Гамлета, всосавшего сонным ухом смертельный яд. Отравленные, они теперь и бродят, как призраки, взывающие к мщению. Но кому они хотят мстить? Мне - подарившему им сладкие муки? Или самим себе - не обладающим секретом приготовления ядов?

И я, как фокусник, привожу их в свою лабораторию, сливаю и разливаю у них на глазах свои словесные зелья, но они так и не успевают осмыслить секрет успеха. И это притом, что они могут тут же отвергать пробы новых эликсиров, облачаясь при этом в мантии благообразных прокуроров. Но я-то знаю, что это моё высокое предназначение выплёскивается из них раздражением, пополняющим капризы эгоистических младенцев. Они хотят тут же, всего лишь за красивые глаза, получить философский камешек, с помощью коего можно беспрепятственно посещать звёзды и нежиться на пирах с моими огненными женщинами.

 

Вот и сегодня, выгуливая себя в центре Москвы, я встречаюсь с Ордовиком, одетым во всё голубое. После двух-трёх незначительных фраз, я вспоминаю, что Гоша любит приезжать из монастырей в московские бани, славящиеся своим вольнодумством и особенностью нравов.

- Вы очень изменились, - говорит он мне, - стали похожи на самого себя.

Он никак не поймёт - зачем я то и дело прячусь под масками, и в последнее время думает, что смены личностей во мне происходят от бессилия.

Это он пытается игнорировать меня, что конкретно сегодня проявляется в частых остановках у общественных туалетов, куда Гоша забегает, чтобы хоть каким-то образом решить свои интимные проблемы. Этим он демонстрирует, что не почитает меня за не-естество, выставляя вперёд, как исключительную греховность, свои телесные интересы, подчёркивая тем самым мою ограниченность и однобокость.

Гоша думает:

"Он - пишущая машинка, не знающая отчего на белый лист вылетают буковки и укладываются в слова и фразы, от изобилия коих он начинает заболевать манией величия или гордыней - этой покладистой содержанкой дьявола".

И он тайком шепчет молитву, забывая о вожделенных формах, только что извлечённых из подвалов общественных оправлений.

Гоша не заглядывает за горизонты.

Если бы ему удалось там побывать, то он бы понял, что люди делаются из разных материалов, и что высокообразованные сыновья великих композиторов тем и занимаются, что коптят небо. И сколько бы Гоше не жить, он ни разу в жизни не наденет белый костюм и не поплывёт к жемчужным коралловым островам. Так что, вроде бы у него на роду написан иной путь, от которого, тем не менее, Гоша бежит и безоглядно прячется во всех непотребных отверстиях.

А мне остаётся надеяться, что я всё-таки извлеку из него дань своего вещества и размножу маленьких одухотворённых Ордовиков на своих разноцветных пространствах. Авось и они приживутся и станут играть не последнюю роль в моих спектаклях.

 

Сегодня я привожу Гошу к Савику Крестову. Поднимаясь в стремительном лифте он замечает, что мы не одни. С нами Ядид, от одного вида которого Гоша тает и шелестит всеми своими голубыми одеждами. Филоса он не замечает, хотя тот азартно спорит со мною о планах одухотворения Тинюгала. Гоша внимает ассоциациям прошлого и поэтому сонные мурлыканья Ядида ему всего милее.

- Кто это такой? - спрашивает он меня у дверей Савика, не отрывая взгляда от отрешённого Ядида.

- Это мой друг, - честно отвечаю я, но Гоша обиженно отворачивается, думая, что я вожу его за нос.

Ликующий Савик открывает нам дверь и, ероша свои седины, сообщает, что собрал всё необходимое в дорогу. Он действительно доверху набил чемоданы, рюкзаки и узлы чем-то большим и тяжёлым. Ядид укладывается на этот багаж, а Филос высматривает с высоты балкона своё стремительно надвигающееся завтра.

Мы сидим у Савика на кухне, и довольный патологоанатом говорит, что готов уйти вслед за нами голым, но только бы тащить свой драгоценный багаж от привала к привалу.

- А что у вас там? - спрашивает Гоша.

- Я собрал свои любимые книги. Там только самое необходимое, что понадобиться мне на новом месте.

- Любовь правит миром, - торжественно перечит ему Ордовик, - любите каждого, и вы будете самым богатым.

- Если бы так было, все бы только и ходили - липкие от поцелуев, - злю я Ордовика, - миром повелевает Музыка, и пора тебе, Георгий, узнать хотя бы это.

Гоша любит пустить пыль в глаза новому человеку, рассказать ему о своей сложной ничтожности, дабы вызвать сочувствие и опеку. И как все, не любит Гоша, когда в присутствии кого-то из него делают розовощёкого мальчишку. Будь на моём месте сам господь Ярило, Гоша и на него бы обиделся.

 

Вот и теперь из него выскочил бес и забегал по кухне в поисках веских оскорблений. Чего я, впрочем, и добивался.

Мне давно хотелось поймать это лохматое существо за хвост и насадить его на шпиль какой-нибудь колокольни, чтобы оно в виде оригинального флюгера указывало прохожим направление моих воздушных стихий. Возможно, это чёртово существо получит предел своим голубым мечтаниям, когда остриё шпиля будет вечно способствовать достижению интеллектуального оргазма. Так я уже проделывал не раз, но у меня есть подозрение, что маленькие чёртики то и дело вылупляются в душе у Гоши, как цыплята в инкубаторе. И та творческая энергия, которая может создавать чудеса, не найдя выхода, нагревает стенки Гошиной души до белого каления.

Так что мой труд не имеет горизонтов и мог бы называться сизифовым, если бы на Земле появлялись лишь голубые Ордовики. Но их цвет бывает иным и в этом легко убедиться, если сказать:

- Давай, Георгий, жить дружно, делить всё поровну и делать друг дружке комплименты.

Гоша преображается и становится вполне терпимым, в том числе и для тех шуток, которые кое у кого вызывали бы скрежет зубовный. Он любит делить всё поровну, так как у него нет ничего своего.

Я ему говорю об этом, и он терпит. Он только задаёт мне ехидный вопрос:

- Что ты можешь сделать против того, что происходит в Китае, например? Можешь ли ты вообще вот сейчас повернуть вспять какие-нибудь события?

- История - это фантастика, - зевая, отвечает Ядид, - Нефеш волен распоряжаться ею как угодно.

- То есть, - поясняю я Гоше, - я - точка - имеющая два изменчивых крыла. И к тому же, я надеюсь, что и ты, заполучив собственный дом, не станешь каждый день лазить на чердак и спускаться в подвал, чтобы снимать там паутину и гонять котов. Пусть пауки занимаются своими ловушками, а коты хозяйничают в своих пределах. У меня больше за тебя душа болит.

Гоша доволен. Разговор вот уже с час вьётся вокруг его персоны. Он просто не знает, что за это время я высасываю из него дань от проросших и когда-то мною заброшенных в него зёрен. Надеюсь, и они пригодятся Филосу, когда он затеет свой невиданный сев.

- Лучше медленно уходить в безумие, чем быть цивилизованной серостью, - вовремя напоминает о себе Савик.

- И надеяться на обещания попов, - дополняю я.

Савик грустно кивает и приветливо приглашает Гошу:

- Может быть и вы отправитесь с нами в Тинюгал?

- Я уже был там! - с чувством превосходства отвечает тот, - ничего местечко, но таких хватает на свете. Бредятины, разве, больше, чем везде. Мне там скучно.

- Когда же ты успел? - удивляюсь я.

- Так ты же меня водил по снегу, разглагольствуя о кладбище и роддоме.

- Ах вот ты о чём! Так это же я тебя знакомил с Руахом и Халолом, ты помнишь, Ядид?

- Помню, помню! - отвечает тот и снова засыпает и свистит.

- Ты ещё не знаешь, что за дороги ведут в Тинюгал. Ты готов, Савик?

- Вполне, - отвечает тот.

- Присядем на дорожку.

Мы видим, как волнуется Савик, как он нервничает. Но за его беспокойством стоит настоящая одержимость. Мысли его уже там, среди выбранных им образов, и вот сейчас два незримых проводника поведут его в его желаемое путешествие.

 

Стоит мне только подняться и сказать: "пора", и Савик начинает быстро раздеваться.

Тело его жилисто. Он знает, что идти к своей мечте нужно голым.

Он суетится, прощаясь с квартирой, дотрагивается до мебели и пережёвывает какие-то слова сухими губами.

Он пожимает руку Ордовику, который кажется готов выпрыгнуть с высоты этого дома, скребущего небеса.

- Я возьму сколько донесу, - говорит голый Савик и взваливает на плечи узлы, берёт в руки чемоданы с книгами.

- Передай привет Заре, - прошу я.

И он, взглянув нам последний раз в глаза, уходит, согнувшись под тяжестью своей ноши.

Ядид и Филос деловито выскальзывают вслед за ним. Они обожают такие редкие церемонии и пунктуально исполняют обязанности проводников.

Мы остаёмся с Гошей вдвоём. И он долго молчит, пытаясь методом кроссворда разгадать произошедшее. А у меня нет никакого желания тратиться на глупые разъяснения.

Я выхожу на балкон и вижу, как из подъезда появляется далёкая фигурка Савика. Она, замерев на мгновение, медленно движется к улице и видно, как суетящиеся вокруг неё не то карлики, не то лилипуты тоже замирают и провожают её движение совершеннейшей парализованностью.

Машины останавливаются, и голый Савик, нагруженный своим выбором, преодолевает проезжую часть и, превратившись в крохотную белую точку, скрывается за поворотом в невидимые нам лабиринты.

Ордовик вздыхает за моей спиной и робко спрашивает:

- Он что, сошёл с ума?

А я бы ему хотел ответить, что подобные вопросы при таких волнующих проводах неуместны, что и приоткрыл-то я свои скрытые глубины всего лишь ради бывших когда-то совместных вдохновений и дорогих нам обоим пламенных страниц, что я показал ему всего одну из тропинок, убегающих к возрождающемуся Тинюгалу...

Многое я бы ему ответил, если бы предусмотрительно не промолчал, помня о том, что сказанное пером не вырубишь и топором, которого Гоша Ордовик всю свою сознательную жизнь так безуспешно избегает.

 

 

 

19 Когда Тинюгал стоял в руинах, и бывшие дворцы превратились

 

 

                                                 19

 

 

Когда Тинюгал стоял в руинах, и бывшие дворцы превратились в груды исторических развалин, когда его жители с отчаяньем смотрели на обломки своего былого процветания, где-то далеко в глубине Глюкомании брели, не ведая куда, Алла и Бага. Увидев их, можно смело сказать, что они не понимают, что с ними произошло. Это уже были и не люди, а только смутные воспоминания о заповедной стране Гордорике.

Произошла катастрофа.

Земной шар раскололся, и всё, что двигалось по нему и что было воздвигнуто на нём, кружилось среди холодных обломков, натыкаясь друг на друга и доставляя картиной хаоса истинное удовольствие тысячерукому Ядиду.

Что же осталось в памяти измождённого Баги, нос которого стал невероятно горбат, волосы которого побелели, а глаза сверкали двумя голубыми стекляшками, довершающими образ классического безумца, по-прежнему выдающего свои бесчисленные пороки за мужество и благородство?

Бага твёрдо знал и повторял ежечасно одно:

- Гнусный, поганый сатанишка победил нас!

В этом он был напрасно и обмануто уверен. Откуда ему было знать, что сатана давно поселился в нём и обставился там всем необходимым.

Единственный солдат Гордорики, Багай вышел навстречу танкам, ползущим на Тинюгал. Он встал на колени в дорожную лужу и, покорно склонив голову, поднял руки вверх.

Он просил:

- Убейте меня, застрелите меня!

Но автоматчики, сидящие на броне, смеялись над его желанием, и тяжёлые машины объезжали его стороной. Бага лез под гусеницы, но неприятель отказывался от его жертвенности, и никому не нужен был этот поседевший безумец.

Если бы у них было хоть немного разумения, то солдаты поняли бы какой хитростью хочет одолеть их Багай. Но тогда бы они тем более не переехали его гусеницами. Ведь умри он, Тинюгал был бы спасён, всякая война была бы бессмысленна, от танков ничего бы не осталось, и образ спасителя Гордорики вошёл бы на века в сердца её жителей. Такой был договор.

И вот почему, отказавшись от Аллы, Бага искал насильственной смерти. Но она, Алла, сама нашла его.

 

Захватчики ворвались в город, и каждый тащил трофеи.

Было много вещей и драгоценностей, не было только населения. Оно ушло в свои глубокие подвалы, в знакомый и привычный катакомбный мир. Достать оттуда людей не было никакой возможности. Можно было только залить подвалы водой и греться у костров рядом с техникой, обмениваясь добычей и рассказывая байки о жителях Тинюгала.

Победители не сразу заметили, что Тинюгал сооружён из материала поддающегося горению. Но когда кто-то сделал это открытие, тогда каждый поспешил вложить свой вклад в уничтожение.

И город запылал. Всё сгорело до пепла, который носился в воздухе и улетал в неведомую вышину. Можно было заранее предугадать, что от этого места ничего не останется.

- Довольно иллюзий! - говорили офицеры, поднося факелы к грудам вещей.

- Смерть фантазиям! - горланили солдаты, поджигая стены домов.

Всех захватила стихия огня - этого своевольного духа материи. Можно было послушать его треск, погреться у его жара, но нельзя было понять - куда он уходит и откуда появится вновь.

В эти минуты горения завоеватели чувствовали себя настоящими победителями, вкусившими крови врага и запахов сражения. Это была очередная иллюзия, в которую погружалась дымящаяся страна. Вой пламени стоял над Гордорикой.

 И в какой-то момент этот вой перешёл в человеческий - из пламени выскочила женщина и, пробежав несколько шагов, упала к ногам гогочущих солдат. То была обещанная им пленница - заложница грубых мечтаний, реальный кусочек добычи - чем можно было утолить разгорячённую плоть. И если есть справедливость на земле, то это именно она возликовала в тот миг в железной душе вооружённых сил, выстроившихся в очередь за порциями животной страсти. И пока догорал город, в его пламени отражался инстинкт, от ритма которого тошнило всех непосвящённых беременных...

 

Потом была чёрная пепельная ночь, ночь, когда не хочется знать и помнить, что ты жил и был.

Небытие - лучшее лекарство от жизни. И от любви тоже. Нужно однажды ничего не захотеть, чтобы по-настоящему полюбить жизнь.

Щемящая пронзительная тоска звучит в пространстве. Пепел сгоревших страниц сыпется в нём. И нет более ужасных судеб, чем судьбы исцелённых безумцев.

- Почему так мерзко ноет сердце? - спрашивал привидение Аллы поседевший Багай. - Почему оно у меня есть? К чему мне кишки и всё это шаткое хлюпающее тело?

Он стоял над нею, растерзанной и мёртвой, мечтая о живой воде, которая могла бы воскресить его мечту.

- Я ничего не сделал сам. Я был живым наёмником Тинюгала. Единственным, как и ты. Я не смог заставить убить себя. И вот я один.

Плач Баги был долгим.

Бага хотел весь уйти в плач, сам стать им, навсегда избавившись от необходимости двигаться и дышать. Он хотел, зная, что этот бред уже никто для него не исполнит. Его жребий был необратим, и ему оставалось взять под руку своё любимое привидение и отправиться по дорогам Глюкомании в поисках своих былых переживаний.

- Политиков нужно бить по мордам, чтобы мне их было хоть немного жалко, - говорил он старухам, греющимся на деревенских развалинах.

- Что она там у тебя всё бормочет? - спрашивали они, кивая на бледную, как смерть, Аллу.

А она всё рассказывала ему о надругательстве над своим телом. А добрая и злая энергия старух гнала и гнала их по свету, высасывая из их судеб пророчества о мёртвых и сказки о живых.

- Ты так и не узнала, кто я, - не слушал он её ужасы, - я единственный свидетель Тинюгала, вышедший из него живым. Мне подарили твой портрет.

И он гладил её распущенные волосы и целовал её прозрачные руки.

- Я самый умный из мертвецов, - выступал он перед горожанами, размахивая игрушечной виселицей. - Вот моя истина! У меня достаточно верёвки, чтобы проводить всех желающих к своим мечтам! Я прошу воспользоваться моими первоклассными услугами.

Он говорил правду. Он был самым здравомыслящим из оставшихся на земле. И он знал, как мало среди них живых, и поэтому не настаивал на приглашении, справедливо обзывая отказавшихся от виселицы - мертвецами.

 

Так они и шли из города в город - он, бредящий о Тинюгале, и она, рассказывающая ему о зверствах.

Но никто не хотел принять их всерьёз, пока однажды они не набрели на монастырь, где ничего не подозревающие монахи денно и нощно беспокоились о своих мелких грехах.

Бага соорудил шалашик на берегу озера и стал потихоньку сводить счёты с жизнью.

Он был не из тех, кто плодит захватывающие сюжеты. На старости лет он взялся учиться лирике образов и музыке мыслей. Такие вещи пропускаются сквозь кровь и значительно подрывают здоровье. А им Бага уже не мог похвалиться. Хотя, думал он, художникам нужно не столько здоровье, сколько кошачья живучесть.

Вот он и сидел на берегу озера, кашляя, хватаясь за сердце и присматривая за привидением, наводящим на гуляющих монахов кошмары и ужасы. Сам он давно ничего не боялся, так что постепенно монастырская братия стала относиться к нему с благоговением, скоро перешедшим в почитание его за великомученика.

Братию особенно поразила неприхотливость отшельника. Поначалу он не заходил на территорию монастыря, и никто не мог понять - верит он или не верит. Когда же выяснилось, что он живёт в шалаше и спит на куче веток, то некоторые стали приглашать его отведать монастырской пищи. Но он ничего не отвечал.

"Постится, верно, - сказал настоятель, - видно сильно согрешил, раб божий".

И монахи усердно помолились за неизвестного. Но их любопытство только усилилось.

Бага не ел месяц, второй, пошли дожди, облетели листья, а он ходил по окрестностям, как само привидение. Тогда наиболее совестливые стали тайком относить ему пищу и оставлять на пеньке у шалашика. Пища исчезала, но никто не мог сказать с уверенностью, что она дошла по адресу.

Многие пытались заговорить с отшельником, но не решались, увидев его отрешённые глаза и какую-то скорбную улыбку, от которой веяло загробным холодком.

Сам настоятель несколько раз подкарауливал седовласого старца, но всегда, завидев в его руке игрушечную виселицу, вспоминал чёрта и быстро проходил мимо.

Вот уже и паломники стали первым делом интересоваться не самой древней Обителью, а живущим в шалаше, и первым делом бежали к озеру - полюбоваться на сидящую на пеньке фигуру. Пошла молва о его пророческих способностях. Монахи стали завидовать, хотя никто не услышал от молчуна ни слова.

Были, конечно, и инциденты, когда, например, какие-то шалопаи сожгли его шалаш, а известный монастырский пьяница, из рабочих, ударил старика прямо в челюсть и сломал его виселицу.

Но это всё как-то мало подействовало на молчуна, он построил новый шалаш и приобрёл новую игрушку. Правда после этих случаев привидения стали появляться в каждом уголке тихой Обители, и монахи просто боялись ходить по одиночке.

 

Кто знает, сколько бы продолжалось это молчание, если бы однажды в монастырь не прибыл Ордовик. Он искал местечко для зимовки, ибо Глюкомания к этому времени совсем запугала его своими новыми глюками.

У Гоши не было ни кола, ни двора. Он хотел забыть Хетайроса и считал, что Тинюгал ему просто приснился.

А в монастыре он надеялся найти товарищей по несчастью, таких же изгоев и горемык, как он сам, не знающих что делать с собственной плотью.

Гошу здесь помнили и очень скоро дали ему угол и место сторожа монастырского скотного двора. Ордовик был счастлив. Ему-то и требовалось - кружка чая, тарелка каши да ощущение прелести при посещении храма. Правда, здесь было сверх того - только один господь бог знает, сколько соблазнов и искушений водится в тихих заводях.

Гоша читал жития старцев, ходил на службы,  да заодно занимался своим привычным делом - заготавливал концептуальные болванки для сокрушения мировоззрения Хетайроса. В своих воздушных дискуссиях он то и дело с необычайной лёгкостью и мудростью разбивал сложные идейные конструкции и, стоя на их обломках, чувствовал себя одним из умнейших глюкоманинов, познавших секрет появления глюков.

"Фу! - говорил он тогда. - С какой глупостью и недальновидностью можно растрачивать талант! Я бы сделал гораздо умнее!"

За Гошей числилась одна классическая особенность. Он всегда делал вид, что знает и несёт в себе нечто исключительное, и всем казалось, что за его молчаливой сосредоточенностью стоит сложная внутренняя работа мозга, где проходят процессы достойные любого уважающего себя философа.

Гоша всегда как бы не договаривал и давал понять, что он не всё сказал, что он бережёт в себе дорогое и трепетное, что его внутренний мир полон творческих дерзновений и таинств. Монахи, как рыбы, попались на этот крючок, тем более, что этот "рыбак" всегда любил страстно и самоотверженно покаяться.

То был конёк Гоши. Ляжет, бывало, возьмёт бадью с помоями и льёт и льёт их на себя, пока не добьётся своего. Пожалеют, подивятся такой открытости, скажут: "Бог милостив!" - и с утроенным вниманием будут следить за заблудшей душой.

Стоит добавить, что во всех покаяниях хорошую службу ему всегда подыгрывала его внешность - она вызывала стойкую симпатию - лицом он безобиден да и вообще казался не лишённым человеческой привлекательности. Другое дело, если бы он был амбалом, тогда вряд ли кудрявая братия так снисходительно отнеслась бы к его вопиющим грехам.

 

Узнал Ордовик о поселившемся на берегу озера и загорелся желанием пообщаться.

Стал он задумчиво сидеть на поваленной ветром берёзе, перелистывая святое писание и занося какие-то пометы в тетрадь. Он садился так, чтобы его тень была выразительной и длинной. Краем глаза он старался подсмотреть за нею и за шалашом, где седой молчун иногда разводил костёр и сидел у него часами.

Уже начались заморозки, и лёгкие снежинки кружили над озером, а Гошу не замечали. Он был робкого десятка и опасался таких вот ситуаций - когда встречаешься с неизвестной психикой. Но уж слишком заманчиво было пообщаться со старцем, и стало холодно сидеть на берёзе. Так что в конце ноября Гоша решился.

Он подошёл к шалашу и выдал свою первую заготовленную болванку:

- Воистину, это место и есть храм божий!

Бага нехотя посмотрел на него и подумал: "Ещё один подлец из трёхмерного измерения".

- Не помешаю? - набрался смелости Гоша и присел к костру.

И так как старец не возразил, Ордовик совсем осмелел и вытащил из кармана бутылку водки. Что-то живое и страстное мелькнуло в глазах у Баги при виде её.

- Отведаем? - робко спросил Гоша и наплескал в эмалированную кружку несколько глотков.

- Лей больше, - проговорил Бага и не останавливал, пока не пролилась добрая половина.

Поднял отшельник кружку, отлил часть в костёр и осушил на одном дыхании.

Гоша тоже выпил немного и сказал:

- Всё, что входит в человека - благо ему, а всё что...

- Лей ещё, - перебил Бага и в нетерпении подставил кружку.

Гоша был вынужден вылить остатки и от такого непредвиденного исхода забыл все остальные болванки. Зато Бага выглядел теперь совершенно иначе, он обводил взглядом темнеющие окрестности и то и дело икал и крякал.

- Где мы? - наконец спросил он.

- Над этим вопросом человечество бьётся от рождения, - понимающе сказал Ордовик.

- Кто ты?

- Кабы мне знать, я бы мог спокойно улечься в могилу.

- Лей ещё!

- Я не учёл ваши возможности, уважаемый.

- Лей, я сейчас всё вспомню.

Раздражение старца показалось Ордовику опасным, он отодвинулся подальше и сказал:

- Нету!

- Подлец! - с каким-то восхищением сказал Бага и в руках его оказалась виселица, - а по мордасам не хочешь?

Гоша понял, что его сейчас опять будут бить. Такой участи он удостаивался частенько и в самые неожиданные моменты, и можно сказать, что всегда он бил самого себя чужими руками, находя в телесных муках какое-то ему лишь одному ведомое блаженство. Он и сейчас, внутренне сжавшись, представил сладость первого удара, за которым должна последовать волна неизъяснимого наслаждения. Гоша был неприхотлив в выборе удовольствий и предпочитал те из них, кои были наиболее грубыми и, как он бы сказал, те, что продирали его естество до самого основания.

Бага не заставил себя ждать, и, возопив, "О, Алла, Алла!", что Ордовик воспринял за воинственное заклинание, треснул деревянной виселицей своего поильца прямо по темени.

Сноп искр вспыхнул в голове у Гоши, он сладостно простонал и, бесшумно вскинув руки, провалился в тихое тёплое небытиё.

Там его уже с нетерпением поджидали. Гоша увидел огромное светящееся лицо и услышал голоса насекомых. Мелкие подробности собственной жизни пробежали перед его увлажнённым взором и мотивчик земной песенки щекотал его слух: "Если долго мучиться, что-нибудь получится".

Гоша входил в знаменитый чёрный тоннель с испуганно-радостным чувством. Он наблюдал за своим летящим в колодец телом, от которого что-то отделялось с ловкостью, напоминающей профессиональное потрошение рыбы, так что знакомые лица, приветствующие его на берегу чёрной реки, показались ему самим собою - тысячекратно увеличенным в массе. Он ощутил эту тяжесть, не дающую ему двинуть ни одним мускулом, и медленный вкрадчивый холод стал вползать в него, убаюкивая оставшиеся ассоциации.

Гоша познал блаженство, и весь тайный механизм жизни открылся ему в полной торжественной ясности.  Он вскричал от восторга и вошёл в этот восторг, застыв в нём, как невинное насекомое в тягучей смоле...

Вот отчего с давних пор всякая янтарная жизнь стала цениться на вес золота.

 

 

 

 

20.Пальцы бывают разные

                                                    

 

 

Пальцы бывают разные. Можно встретить очень тонкие, нервные, сразу наводящие на мысль о художественной натуре. Но обманчива человеческая материя.

Бывает, не можешь взять в руки словесный скальпель, какие-то странные чёрные путы удерживают волю, и любой созидательный порыв гасится непреодолимой скукой.

Чёрная тоска разъедает плоть, непонятный страх изматывает душу - и всё это, прошлое, тянет в колодец забвения, чтобы утопить там прекрасное и одинокое "я".

Каждое усилие грязных пальцев, отдающееся болью в сердце, порождает частичку себя, и несмотря на всю скопившуюся космическую ненависть, на противление обиженной и озлобившейся плоти, Баязида то и дело ставит глиняные фигурки перед собою и обставляет ими своё отвоёванное пространство.

Ему с детства было понятно, что этот мир ждёт его, что от него потребуется помощь, что он станет участником грандиозных событий.

Можно подумать о бдительном ангеле-хранителе, если учесть, что несмотря на пылкую любознательность, Баязиде удалось сберечь все свои конечности. Он жил в стихиях воображаемых страстей и ничего не знал о своём теле. Он и воспринимал его, как дерево, на маленьком стволе которого колышется созревающий плод. То была гигантская голова Баязиды, вмещающая времена и пространства. Он часто резал руки и ноги, падал навзничь, и все эти напасти приносили досаду и удивление - к чему эти унизительные внутренности и почему они так ненадёжны?

Он с детства знал о своём бессмертии и потому не щадил плоть, доводя её до изнурения, и как только ей становилось лучше, он вновь с усиленным наслаждением впихивал в неё новые яды и вновь экспериментировал над ней. Так он жил одной своей половиной, а вторая тем временем ощупывала каждый предмет, впивалась во всякую мысль и всё искала и искала волшебную палочку, потерянную неизвестно кем.

Баязида строил Дом. Он выкладывал его из неведомых материалов. Он возвёл его стены и поселил в нём первое своё создание. И дальнейшее превзошло все его ожидания.

Сначала он не понял, что произошло.

 

Как обычно он проснулся утром в своей однокомнатной квартире, умылся и отправился на службу.

Было непривычно тихо и пустынно. Тишина нависла над городом и сразу показалась зловещей.

Баязида представил чёрных птиц, кружащих в вышине, и они действительно появились.

Тогда ему захотелось, чтобы они исчезли, и вновь небо стало пустынным.

Транспорт не ходил, машины стояли у обочины, не было слышно даже отдалённых звуков.

Баязида вошёл в пустой магазин, взял кое-какие продукты, оставил деньги и отправился далее.

На скамейке в сквере он перекусил, всё ещё ожидая хоть кого-то увидеть, но так и не заметил ни одной живой души. Тогда он отправился в ближайший жилой дом и позвонил в одну из квартир. Никто не открыл дверей. Позвонил в другую, третью - ни звука.

Он вышел на улицу и долго бродил, заходя в подъезды, конторы, кинотеатры и магазины. Нигде никого.

Он вышел на центральную площадь и крикнул:

- Кто-нибудь здесь есть?!

- Есть, - ответило эхо.

И тогда он ухватился за тоненькую ниточку мысли и стал бежать вслед за ней, напрягая всю силу воли.

 

Что произошло? - этот вопрос мешал ему сосредоточиться.

Что бы ни произошло - он чувствовал, что доволен такой ситуацией. Человеческая материя утомила его. С рождения она навязывала ценности и смыслы, которым противилась его душа. Человечество имело громадный опыт, который и его хотел засосать в свою воронку - это называлось исторической истиной. Но он давно уже понял эту глупую истину.

И именно сейчас он осознал, как человечество было враждебно к нему. Вернее, к той мечте, к тому чувству, что были у него от рождения. Он знал о бессмертии и должен был искать новые формы и пути, ему необходимо было продолжать строить свой Дом, а человечество заставляло его молиться слабоумным богам и безобразным идолам. Нужно было отсечь эту жировую массу от себя, отречься от неё и заняться своим одиноким чувством и своей беспризорной мечтой. Более этого у Баязиды ничего не было.

Самым видимым материалом, которым владел он, была глина, но чаще он охотнее работал с воздухом, иногда с огнём, либо с водою.

Но где были те, в душе коих хоть как-то бы отозвался его опыт? Они растворились в человеческой массе, гонимые поисками лучших местечек под солнцем. И Баязида всегда возвращался к своей абсолютной власти. Она требовала решения.

Человечество зашло в тупик и туда же попал Баязида. Долгое время он жил по инерции, пока не настал момент выбора. И он решил собрать себя по частям. Распавшись когда-то на множество, он проделал громадный путь и потерял из виду свои отражения, каждое из которых искало его и взывало о нём. Его отражения тоже хотели оказаться зёрнами, давшими ростки.

И когда Баязида закончил свои размышления, он ходил по городу и говорил:

- Я проросшее зерно, оставленное человечеством, я новое Древо Жизни.

И говоря так, он знал, что его с жадностью слушают. А делая несколько шагов назад, он теперь понимал, что будь человек бессмертным - ему бы всё равно не удалось избавиться от ужаса перед насильственной смертью. Тогда бы человеческое тело сделалось бесценным, отчего бы жизнь его хозяев превратилась в непрерывный кошмар.

Бессмертие же Баязиды было вереницей перетекания из форм в формы - с тем, чтобы каждый раз постигать себя предыдущего и будущего.

- Это же так понятно! - вскричал он.

И темнеющий город ответил ему:

- Понятно!

Баязида решил, что пора искать ночлег.

 

Так начались его многолетние скитания.

Первый год он не выбирался из города и исследовал его здания, копаясь в свидетельствах человеческой деятельности. Это было интересно - входить в чужие запретные мирки, в которых уже никому ничто не принадлежало. Можно было взять любую вещь и через неё увидеть характер и привычки исчезнувшего хозяина.

Баязида сделался абсолютным властелином и совсем не терзался одиночеством.

Что его иногда тревожило - так это звуки. Естественные, типа журчания воды, треска огня в камине или шума ветра, его не тревожили, но вот к осени всё чаще стали появляться иные - вздохи запущенного города. Однажды раздался отдалённый взрыв, и не сразу можно было сообразить, что это авария на заброшенном производстве. Баязиде пришлось садиться в первый же автомобиль и ехать в сторону взрыва.

Он довольно быстро освоил вождение, правда, ему приходилось то и дело менять автомобили, когда кончалось горючее или из-за того, что улицы были перекрыты стоящими как попало машинами. В таких местах создавалось впечатление, что город лишился жителей в одно мгновение.

Многие коммуникации  продолжали действовать какое-то время. Наверное, с неделю было электричество, горели газовые конфорки, и от них возникали пожары, взрывы. Но чаще взрывы раздавались на заводах, куда у Баязиды не было интереса заглядывать, и где неуправляемые процессы вырывались наружу, и тогда долгими неделями полыхали производственные корпуса, к которым Баязида приезжал, чтобы определить масштабы бедствия. Ему нужно было быть начеку и точно знать - как далеко может пожар войти в город. Поглазев на клубы дыма, он ехал в безопасный район и жил там, каждый день меняя квартиры и наслаждаясь абсолютным покоем.

В городе не было даже кошек и грызунов, не говоря уже о собаках. И это обстоятельство его тоже радовало. Каждые сутки он присваивал себе новое имя, выбирал должность, профессию или звание и наряжался в чужие одежды. Это было его главным развлечением. Никто ему не навязывался и ни для кого он не был обузой. Он дотрагивался до чего хотел, и брал что хотел. Он познал такие вещи и явления, о которых и не подозревал. Его личный опыт разрастался с катастрофической быстротой, и вечерами, лёжа в чистой чужой постели, он не спеша делился своими впечатлениями с самим собою. Это было беспредельное одиночество.

В наследство ему остался весь мир - со всеми его достижениями и глупостями. И это было именно то, чего ему всегда не доставало. Теперь же у него оказалась уйма времени, чтобы подумать и определиться. У него появился шанс разобраться с самим собой.

Иногда, устав от размышлений, он устраивал себе праздник и либо кутил, либо выезжал за город, где живыми были лишь деревья, журчание ручья и дуновение ветра. Солнце всходило и заходило, появлялось и исчезала Луна, горели звёзды, проносились облака, а сидящий на холме Баязида думал в эти минуты об одном - вот я живу и обладаю этим миром, где-то далеко-далеко смерть, и этот мир входит в меня такого, какого никогда больше не будет...

Его рассуждение длилось долго, но вся его философия заключалась в бесхитростном ощущении впитывания мира, со всеми частичками и судьбами, мимо которых ты либо волен пройти, либо твоему взгляду заблагорассудится на них остановиться. Без чьей бы то ни было подсказки.

Со временем это состояние можно было передать только длительными витиеватыми описаниями, тогда он прекратил свои записи и перестал вести отсчёт дням.

 

Пришла зима и оказалась снежной. Баязида нашёл себе домик с камином, заготовил на зиму продукты, раздобыл вездеход и всё остальное по составленному им самим списку.

Его потрясла картина зимнего холодного города, когда тот будто по пояс погрузился в снег. И только дым из трубы домика Баязиды указывал ему самому, возвращающемуся после прогулок, на существование человеческого тепла и единственного на планете разума. Эта мысль не льстила ему. Что ему до неё, когда он заблаговременно стащил в своё жилище кучу книг и связки чужих дневников, найденных в городских квартирах. Он неспешно читал и бросал в камин то, что ему не нравилось.

Он готовил еду, топил баню и пил вино, о существовании которого никогда не подозревал. Он усмехался мыслям о страхе, о призраках и прочей чертовщине - всему тому, чего так страшилось его прежнее сознание.

Была абсолютная кромешная тишина. И если он свистел на пороге своего заснеженного домика, то этот свист был единственной музыкой, возможной в его невообразимых владениях.

Баязида смеялся и захлопывал за собою дверь, понимая, что каждый новый день - это лишь начало его желанных скитаний...

Прошла зима, и город поплыл, тая под лучами весеннего солнца. Реки вздулись, и Баязида с праздничным чувством выбирался посмотреть ледоход. Он стоял на берегу, слушал шуршание и скрежеты льда и говорил:

- Я не один, это совершенно определённо. Нужно отправиться на поиски самого себя.

И он стал готовиться в дорогу.

 

Он обучался лётному делу и несколько дней провёл за тренажёром, рассматривая учебники по управлению вертолётами. Потом он раздобыл карты и набросал себе маршрут так, чтобы можно было лететь от аэродрома к аэродрому с дозаправкой.

Он понимал, что не может учесть все обстоятельства и поэтому написал послание следующему счастливчику, возжелавшему очутиться на его месте. Это была странная запись. Он написал:

"Дорогой Баязида! Я оставляю тебе маршрут своего путешествия. Я отправляюсь с надеждой найти волшебную палочку, потерянную мною в глубинах цивилизации. Но я обязательно вернусь, чтобы вылепить из глины всех своих существ".

Он вложил листок в целлофановый пакет и повесил послание на вытянутую руку памятника на центральной площади.

- Мужчина должен что-нибудь завоевать! - сказал он себе, садясь в кресло пилота.

Он правильно решил, выбрав вертолёт. Если бы он поехал на машине, то потратил бы уйму времени, убирая с дорог бесхозный транспорт, а кто знает, какие там впереди могут быть пробки? И потом, у него укрепилось чувство, что он не один на планете. Нет, не то чтобы он думал о людях или живых существах. У него было иное великолепное чувство, будто он сам затерялся в необозримых и неосвоенных пространствах.

Баязида включил двигатель и, побледнев, стал заученно исполнять весь порядок взлёта. Вертолёт, слившись с ним в одно целое, понёсся над ничейной землёй навстречу бесконечно восходящему Солнцу.

Баязида летел над безжизненной пустыней и у него не было страха. Когда нет людей, нет страха. Нет жалости и сострадания, к которым его призывали с детства. Не осталось нужды сопереживать несчастным судьбам и трагедиям нереализованных умов. Не было в нём и ненависти, потому что некого было ненавидеть. Так что Баязида летел в полном покое.

Широко раскрыв глаза, он с удовольствием смотрел на остановившуюся жизнь, где уже никто не раздражал суетой и карикатурными амбициями. И когда Баязида приземлялся, он ничего ни у кого не спрашивал и не просил. Он просто брал всё, что ему принадлежало.

Баязида знал - здесь, на Земле, победу всегда празднуют тёмные силы. Знал, что и его ждёт поражение. Возможно, это произойдёт, когда он исколесит земной шар и, вернувшись к началу своих странствий, увидит своё же послание, болтающееся на указательном пальце истукана. То будет бездонное одиночество, в котором ему не удастся найти самого себя. Ему останется единственное - покорно стоять, измождённому и выгоревшему изнутри - созерцать своё смертельное поражение...

Сколько у него впереди времени, чтобы успеть собрать свои любимые игрушки и выдумать другую Землю и других существ?

Он давно уже питается консервами и в огромных городах не находит горячей воды. Как-то, зайдя в бассейн, он увидел зацветшую воду, и тогда понял, как быстро уходит его время. И он торопился, носясь по столице на мотоцикле, лавируя между стоящих машин и оглушая рёвом гулкие ущелья улиц.

Его не привлекали ни роскошь, ни блага цивилизации. Он всегда знал, что роскошь - ловушка для глупцов, дабы уводить их подальше от настоящего волшебства. И поэтому при исчезновении всех, кто ему мешал, былые ценности сделались банальными нагромождениями, не стоящими его внимания.

Он больше любил ходить по залам музеев, всматривался в полотна и свозил в одно место всё, что ему понравилось, и там где, побывал Баязида, он обязательно оставлял надпись:

"Здесь прошёл Баязида".

А волшебной палочкой так и не пахло. Баязида понимал, что, исколеси он весь мир и выбери себе желанное, ему всё равно не удастся перевезти отобранное в одно место. Так что в один прекрасный день он безжалостно запалил всю груду шедевров и под этот прощальный костёр поднялся на вертолёте над городом. Сделав круг, он взял курс на запад.

Теперь он уже знал, что нужно обратиться к Солнцу, Ветру, Огню, Воде, спрашивать у Деревьев и смотреть по ночам на Звёзды, чтобы открылся путь к тайне, от которой у него захватывало дух...

 

И пройдут долгие-долгие годы, прежде чем он объявится в этих местах вновь.

Он сменит десятки вертолётов, износит сотни одежд, оценит тысячи полотен. И Ветер и Звёзды, Солнце и Огонь, Деревья и Вода будут говорить ему о чём-то, чего он долго не поймёт.

Его любовь станет ещё более жертвенной и всепоглощающей. Он будет ходить по городам,  сам как призрак - с чувством удовлетворения, но с тоской в сердце.

Однажды он обязательно вернётся в свой первый город, чтобы убедиться, что его послания нет на прежнем месте. Стоя у истукана и глядя на его вытянутую руку, измождённый и выгоревший изнутри, он наконец поймёт, что нашёл самого себя в этой кромешной и великой Пустоте.

Тогда-то из опыта своего поражения, из долгих одиночных странствий он обязательно извлечёт волшебную палочку и выразит ею все свои желания и мечты. В тот миг на его далёкой звезде появится он сам, воздвигнутый посередине незаполненного и ждущего пространства. Его нервные грязные пальцы станут творить неземную красоту. Он обставит пространство своими фигурками, и они, не успев обсохнуть, начнут торопливо и неблагодарно убегать и плодиться. В те же мгновения его волшебная палочка заспешит по тропинкам бумаги, вычерчивая контуры баязидиных царств. И, словно по волшебству, начнут твориться неведомые никому судьбы, и радостью, восторгом и небесным полётом наполнится душа ещё одного одинокого волшебника.

 

И - в те же мгновения, в те же часы и дни - его, беспамятного и безумного, будет возить на коляске сестра милосердия, и его же, но потерянная, опустошённая оболочка ещё долго будет выкрикивать загадочные бессвязные фразы:

- Я не один, это совершенно определённо!

- Я прошёл здесь!

- Мужчина должен что-нибудь завоевать!..

Безвкусные слёзы выкатятся у него из глаз. Он будет озираться по сторонам и порываться куда-то лететь. Но его привычно успокоят, и ещё много лет он будет оставаться совершеннейшим идиотом, пока в его беспризорном теле не угаснут все вселенские ритмы.

Вот тогда-то и можно будет поставить самую жирную точку.

 

 

 

 

21.Мало что из происходящего в действительности открывается живущим

 

 

 

Мало что из происходящего в действительности открывается живущим.

Глаза и уши видят да слышат лишь поверхностное - так же, когда смотришь на безбрежные неспокойные воды. А в глубинах своя жизнь - тихая и кипучая, и те души, что погружаются в скрытую глубину, не желают всплывать на глаза неискушённым поколениям.

Есть процессы. В них заключены тайны жизни и смерти, загадки страданий и наслаждений. А пока же люди выстраивают островки стабильности и надеются автоматически попасть в иные измерения, стараясь не задаваться своей будущей ролью.

Ну и ладно. Главное - то, что пережито в воображении, уже никоим образом нельзя уничтожить. Как бы этого кому-нибудь не хотелось.

И пока Тинюгал подвергается бомбардировкам, а Гавриил, облачённый в золотые одежды, сражается с президентским нашествием, в главные ворота города вкатывается крылатая колесница, несущая разношёрстную компанию явно неземного вида.

Гости города собрались к этому часу в огромном праздничном зале, и все с сомнением и скепсисом ожидали событий. Бомбы делали своё дело, и иногда пол качался, а стены пошатывались, но Алла Борисовна и её организаторы говорили, что, мол, этот эффект создаётся специально, для возбуждения чувств.

Алла Борисовна сбилась с ног в поисках Баги, и теперь выглядела удручённой, так как никто не мог сказать, куда он исчез. Ей было не по себе ещё и оттого, что она видела сон, где как будто умерла, отданная на поругание солдатам. И будто её променял на что-то существенное сам Бага.

Этот сон действительно проделал нечто, и временами она с трудом вспоминала, где находится и как бы осваивала мир заново. Она всё ходила и улыбалась знакомым и неизвестным экстрасенсам, колдунам, телепатам, медиумам, ясновидящим и всем прочим талантам, которые сами в этот вечер ожидали чудес, ибо с помощью своих способностей догадались, что находятся в непростом месте.

Всё было здесь необычно и сказочно. Роскошь города и щедрость его жителей казались фантастическими. Три дня гости наслаждались всеми мыслимыми удовольствиями. Всё было "оплачено" и в любом ресторане можно было съесть любые деликатесы, с которыми даже состоятельные таланты имели весьма поверхностное знакомство.

Но тем не менее, прошёл слух о явлении каких-то божеств, что и вызывало скепсис у самых прозорливых ясновидцев. Хотя одновременно такое обещание приятно согревало их самолюбие. Душеведы всех мастей, они не хотели брать на веру невероятные слухи, они больше предпочитали, чтобы верили им и в них.

 

Как бы то ни было, но в дальнейшем чудеса были продемонстрированы перед ними в следующей последовательности:

Вначале прогремел гром, и зал озарился ярким светом. Внезапно центральные двери распахнулись и появилась та самая разношёрстная компания.

Её возглавлял некто, провозгласивший себя Загреем. Он подходил к каждому, но одному пожимал руку, а другому, взглянув в глаза, показывал фигу.

- Бог Загрей, - говорил он тем, кому пожимал руку, и они расплывались от оказанной чести.

- Я не потому показываю вам фигу, - объявлял он тем, кому отказывал в пожатии, - что хочу вас как-то ущемить. Просто я экономлю энергию, она мне сегодня пригодится.

Но такое объяснение не утешало обойдённых вниманием. И в то же время оскорбиться как следует они не успевали, так как следом за Загреем, облачённым в белый плащ с яркими золотыми блёстками, следовали два субъекта с величественными головами юношей и обнажёнными женскими телами. При этом на головах у них высились короны, сверкающие драгоценными камнями. Один был бородатый, а другой чисто выбритый, но на эту существенную деталь мало кто обратил внимание. Каждый из них нёс по сосуду, и у одного из гостей их содержимое было пущено в дело.

- А ты как здесь очутился? - остановился удивлённый Загрей около старика неопрятного вида.

- Пригласили, - начал было тот. - Костоправ из деревни Большие Козлы.

- К чёрту! - брезгливо проговорил Загрей, и его сопровождающие хладнокровно брызнули на старика из сосудов.

Старик затрясся, испустил дым и провалился сквозь землю. Дыра в полу медленно сошлась, как это бывает с трясиной на болоте. Зал ахнул и поверил в чудо.

Тут же двое гостей попытались сбежать, но на крыльце их ждало небывалое отчаянье.

Там, где кончалась последняя ступенька, зияла бездонная пропасть, и, испытав ледяной ужас, они вернулись молить о пощаде.

- Напоить! - отдал команду Загрей, и милые девушки, прибывшие с ним, взялись вливать вино в покорно раскрытые рты беглецов.

 

Среди этой компании привлекал внимание уродец, безрукий и безногий, он ехал на креслице, которое толкала Зара. В зубах он держал клизмочку и с помощью её пускал мыльные шарики, доставляющие ему необычайный восторг. Зара с умилением следила за его ребячеством и её лицо светилось победным умиротворением.

Девушек было семь. Одни несли виноградные гроздья, тропические плоды и кедровые шишки, а четверо из них вели по медведю - белого, бурого, коалу и панду.

- Вы ведите, как я сегодня весел и счастлив, бодр, ясен и здоров, свеж, умён и силён, неотразим, очарователен и талантлив! - обратился Загрей к ошеломлённой Алле Борисовне. - У каждого человека есть свой божественный день! Просто большинство проживают его бездарно, ибо многие даже не ведают, когда он настаёт. Он бывает один раз в семь земных лет, и тогда я позволяю себе пообщаться со своими ноуменами.

- Как же Хетайрос? Где он? - осмелилась Алла.

- Нефеш, он же Харитон, он же Хетайрос сегодня решил быть Загреем! - отчеканило бородатое существо.

- А мне так больше идёт, да? - и Загрей кокетливо повращался на месте, демонстрируя свой внешний вид.

Затем он почтительно поцеловал Алле руку и направился в угол. Там стоял иностранец, которому он низко поклонился и произнёс троекратное приветствие:

- Здравствуй сын! Здравствуй отец! Здравствуй брат!

И иностранец ему отвечал - что некоторые поняли, как то же самое троекратное приветствие.

Этот же ритуал Загрей проделал ещё в трёх углах, где оказались ещё трое иноземцев - величественных как сама природа.

Он усадил их на возвышение и представил:

- Эти почётные гости владеют четырьмя сторонами света. Очень многое зависит от их мнения, и когда-нибудь вы узнаете о них нечто большее. А пока же начнём наш Сход и, я думаю, вы не будете возражать, если я, как лауреат всех степеней и премий, мудрейший и образованнейший, буду здесь председательствующим и возьму на себя диктаторские полномочия.

Зал разразился аплодисментами, и Загрей взошёл на трибуну.

 

- Дураки! - возопил он, и аплодисменты стихли. - Какие же вы олухи и тупицы! Вон сколько среди вас прекрасных прорицательниц и очаровательных гадалок! Какие мужественные лица у мужчин, владеющих мощной энергией и жизненной силой. Ноумены мои!!! - ещё раз возопил Загрей. - Для того ли я дал вам в руки волшебство, чтобы вы растрачивали его так бездарно?! Для чего я выдумывал ваши способности и делился с вами самим собою? Я раздарил вам таланты, а вы используете их не по назначению!

- А в чём, собственно, вы нас упрекаете? - выкрикнул один из гостей.

- Вы лечите людей?

- Лечим, - живо отозвались собравшиеся.

- Вы их калечите! Забирая живительную энергию у одних, вы передаёте её другим. В одном месте штопаете, в другом рвётся. Мёртвые должны умирать - это вам не приходило в голову? Вы превратились в клоунов и циркачей и щекочите нервы покойникам! Как вам не стыдно! Вы наживаетесь на моих дарованиях. Вы хуже шарлатанов! Вы растрачиваете мои дарования впустую...

- Но зачем же так обобщать? - возразил один из представителей белой магии.

- Так, может быть, вы ответите мне, для чего вам даны исключительные способности?

Белый маг подумал и хитро ответил:

- Я не знаю.

- Мы не знаем! - подхватили все и замерли в ожидании.

- Вот для этого я вас и собрал.

 

Загрей взобрался на трибуну и уселся на неё, свесив голые ноги.

- Честно говоря, я не люблю говорить серьёзно. И тем более не хочу навязывать вам идеалы. Но сегодня моё время, и я говорю открыто. Я хочу вам дать смысл немыслимый без жертвенности. Формула проста: поищите в себе самое светлое желание, затем самое чувственное представление об иной жизни, где бы вы устроили всё по своей воле. Напрягитесь ещё и обставьте своё желание образами, деталями, штрихами, оттенками чувств. Затем живите так, чтобы ваше желаемое каждый день обогащалось чем-то новым, расширяйте его безгранично и насыщайте свой мир своим даром. Вот где вам понадобятся ваши способности. Материализуйте свой дух в образах, становитесь композиторами, скульпторами, художниками, поэтами. Выберите свою звезду и заселяйте её - для вас подготовлены неосвоенные пространства.

Лицо Загрея сделалось мечтательным, он снял корону и поставил её около себя.

- Вы вот всё тут об астральных телах говорите, - улыбнулся он, - а куда им лететь, если у вас в душе не было своего царства? Конечно же, беспризорные души кружат над этой Землёй и воплощаются ещё раз и ещё, дабы, наконец, задуматься о собственном мире, а вы лечите тех, кто неминуемо вернётся, вы просто оттягиваете момент их нового воплощения. И что самое ужасное, забираете силы у тех, кому они могут действительно пригодиться. А уж если хочется вам кого-то подлечить, что ж, лечите избранных, тех, кто вас может порадовать своими успехами.

- Прочь уравниловку! - закричала компания Загрея.

- Прочь! - заревел разгорячённый зал.

Бурый медведь зарычал, встал на задние лапы, и только один уродец продолжал сосредоточенно пускать мыльные пузыри, да четверо иноземцев хладнокровно взирали на происходящее.

- Никто вам больше ничего не подарит, кроме самих себя. Кончилось детство, прошла юность, вы в зрелом возрасте, и взгляните на небо, - все посмотрели вверх и увидели ночной небосвод, - звёзды смотрят на вас с ожиданием. Там ваши царства, там ваше будущее. Я мечтал о вас и создал вас, я выкладывал самого себя по клетке, словно по кирпичику. Ноумены мои! - воззвал Загрей. - Да будет вам дано по оплодотворённости духа и пространства! Я показал вам лишь стержень, на него вы будете вольны нанизывать частички смысла своих творений. Впереди вас может поджидать отчаянье и поражение. Но именно тогда, вы слышите, я не оставлю вас без своего участия! И я хочу, чтобы вы знали об этом!

 

Загрей умолк, молчало и собрание. У всех было чувство, будто тела их наполнились огнём, и что этот огонь прорвётся наружу.

Алла Борисовна постарела на глазах. Она наконец поверила в божество-Загрея и только не понимала, зачем Хетайросу понадобились деньги на своё божественное явление. Бог и деньги - это как-то не укладывалось у неё в голове. Она уже забыла об исчезновении Багая, так как в какой-то миг с облегчением поняла, что он был принесён ради этого торжества в жертву.

Многое, очень многое было открыто ушам гостей в этот вечер.

Например, молодая ясновидящая услышала, как один из иноземцев сказал Загрею:

- Этот Сход равносилен объявлению войны. Ну что же, пора.

И все пятеро сказали по очереди: "пора!"

- Я обожаю тебя, Загрей! - крикнула в полной тишине Зара, подбежала и обняла его.

- Мы обожаем тебя! - подхватили девушки.

- Мы обожаем тебя, Загрей! - поддались этому гипнозу феномены.

Белый медведь встал на дыбы и взревел.

- Божество должно быть обожаемо! - понимающе улыбнулся Загрей и спросил: - Есть желающие выступить?

Желающих не нашлось.

- Неужели вы всё-всё осознали? - изумился Загрей.

- Мы ещё так малы, мы ещё не можем похвалиться успехами. Но мы обязательно похвалимся, - сказал седой колдун.

- Замечательно! Я закрываю официальную часть и призываю попировать, чтобы наша встреча надолго вам запомнилась.

Тогда-то Алла вновь помолодела и взялась устраивать праздник.

Было чувство, будто все попали именно в то общество, о котором мечтали. В зале появились хорошенькие девушки и взялись сервировать столы, играла музыка, и феномены обсуждали за лёгкими напитками славную речь Загрея.

Медведям подали лакомство. Уродца посадили на возвышенное место, и он продолжал пускать пузыри всех цветов радуги, они сыпались и летали по залу, позвякивая друг о друга.

Два обнажённых существа не отходили ни на шаг от своего божества, Загрея, который вступал в беседы и отвечал на вопросы. Он даже попросил известную знахарку подлечить ему сердце и печень, и та с благоговением взялась за лечение.

- Легче, - сказал он после сеанса и выпил с нею на брудершафт.

- Не мало ли я им сказал? - шепнул он Заре.

- Как всегда, ты чуток переборщил, - рассмеялась она, - твой пафос неизлечим!

- Даже так? Ну ничего, лишнее они забудут.

Гости уселись за столы, и пир пошёл горой. Всё было вкусно, свежо и аппетитно. Многие быстро наклюкались и взялись распевать песни.

 

- Пейте, пейте, гости дорогие! - призывала всех Алла.

Она всё ходила возле Загрея и хотела попросить, чтобы он и её наделил феноменальными способностями. И наконец попросила. Весёлый Загрей нежно поцеловал ей ручку и сказал:

- За нами не заржавеет. Филос, сделай!

И тогда нагое существо, отставив свой сосуд, подошло к Алле и, обняв, крепко и надолго поцеловало её в губы. Это был невиданный поцелуй. Женское тело обнимало Аллу, но поцелуй был настолько мужским, что огненная дрожь пробежала по её телу, и она, обмякнув, выскользнула из рук Филоса.

- Ничего, - сказал Загрей, - скоро придёт в себя.

- Вот вы говорите, - продолжал он застольную беседу, - что болезни у тех, кто недобр, кто как-то не так себя ведёт и злиться. Наоборот, дорогие мои! - злые, завистливые, жадные обычно меньше болеют и дольше живут. А многие болезни - это чистое благо. Я ежедневно вижу стариков - злобных и гадких, никогда особо не болевших, но переживших своих добрейших внуков. Так что не говорите чепухи!

Но пирующие уже плохо его слушали, их больше возбуждала лежащая Алла и вид обнажённых существ. Заметив это, Загрей вздохнул и сказал, что в феноменах ещё гуляют обычные плотские вожделения.

- Ну что же, - добавил он, - помянем Иеронима Босха и отдадим дань здешнему князю мира, иначе он нам не простит.

Алла Борисовна уже очнулась и ощутила в себе новый дар - она могла рассекать рукой любые предметы. И тут же продемонстрировала это, расколов пополам бутылку и стул.

- Никогда не знаешь, что именно заложено в человеке, - удивился Загрей и пустился в пляс.

То было что-то дикое, но до того заразительное, что всем захотелось танцевать и каждый взялся за ритмы, которые когда-то знала плоть. Плясали старые и молодые, дрожали стены, и один умирал от хохота и азарта, глядя на другого. Гости дошли до исступления, когда Загрей продемонстрировал им следующее: он разделся и каким-то чудом вобрал в себя четырёх иноземцев, так что в один миг у него стало пять голов, десять рук и десять ног. Эти руки, словно щупальца спрута, обвили Зару и стали срывать с неё одежды.

Вспотевший и тяжело дышащий зал замер на мгновение, и вдруг гости, яростно и сладко взревев, бросились друг на друга.

 

Тут и началось.

Женщины прорывались к губам мужчин, а мужчины припадали к телам обнажённых существ. Так что скоро покатилась такая куча-мала, в которой трудно было отделить одно от другого. Стоны и всхлипы лились со всех сторон. Старое жаждало молодое и ничто никому не принадлежало. Взъерошенный пьяненький телепат обнимал чью-то ногу и плакал. Женщины шептали нежные слова, и "дорогой мой!", "хороший мой!" слышалось отовсюду.

Хриплое лихорадочное дыхание, яростные ритмы, долгие поцелуи и измождённые восклицания, ягодицы, локти, волосы, колени, спины, груди - вот что такое эта куча-мала! Даже медведи урчали, пытаясь принять участие в игрищах.

И только уродец остался неприкосновенным, он разводил в своей посудине пенистое вещество и вновь сжимал зубами клизмочку, так что сброшенные одежды и засыпающие тела осыпало прозрачными радужными шариками, они кружились и лопались, оставляя от себя тонкую призрачную мелодию...

Десятирукий Загрей держал на своих коленях уснувшую утомлённую Зару и смотрел десятью умиротворенными глазами на затихающее поле любви. Лёгкая тихая дрожь гуляла в его расслабленном пятиголовом теле, грустная прощальная улыбка скользила на его исцелованных губах.

Ему-то было известно, каких затрат стоили все чудеса и перевоплощения. Он баюкал Зару и смотрел на её счастливое лицо. В этом застывшем выражении была какая-то неисчерпаемая глубина, неподвластная никому неуловимость, умещающая и хранящая в себе все его миры.

 

И если назавтра все эти гости проснуться

в старом заброшенном сарае –

среди перевёрнутых досок, служивших праздничными столами,

среди вонючих консервных банок и грязных залитых вином одежд   – что из того,

когда во вселенной уже пошли блуждать

новый смысл и новая надежда?

Что с того, если вчерашние речи покажутся банальными,

а чудеса превратятся в обман? Это всё пустяки. Это всё мелочи!

Главное, что далеко-далеко горят звёзды,

где желанное слово гуляет в своём первозданном величии.

Там спит Загрей. Там он рождается и рождается вновь.

Там его сказки становятся явью.

И пока последний мыльный пузырь

не коснётся грязного пола и не лопнет,

оставив после себя чудовищный грохот

и жуткую пустоту,

этот заброшенный сарай

будет оставаться дворцом,

а его посетители - божьими избранниками.

 

 

 

 

 

 

 

22 Наступили холода. Воду сковал лёд. Дере

 

 

 

Наступили холода. Воду сковал лёд. Деревья и землю посыпало снегом.

Круговорот воды в природе притормозился, и бородатые монахи надевали под рясы тёплые одежды.

А между тем отшельник у ледяного озера продолжал ходить в летнем костюмчике неопрятного вида и ещё в чём-то, смутно напоминающем рубашку.

Он тоже стал бородат, но по-прежнему жил в шалашике, больше похожем на снежную пещеру.

Вид Багая вызывал оцепенение. Монахи старались не смотреть в его сторону, когда он проходил мимо. Уже не раз они посылали ему одежду, оставляя её у шалаша, но он, по-видимому, использовал её для постели и выбрал лишь головной убор - лохматую шапку, уши которой не подвязывал, и они торчали в разные стороны, качаясь в такт его неспешной походке.

У монастыря он появлялся редко, чаще его видели у колодца, где он пил прямо из ведра и, как некоторые утверждали, осушал его полностью. Затем он вновь брал в руки свою виселицу и, шепча что-то, удалялся к озеру. Очевидцы смотрели ему в след и не верили в его существование. В двадцатиградусный мороз это чудо шло, будто грелось в лучах летнего знойного дня.

Естественно, распускалось множество догадок о судьбе отшельника.

Те смельчаки, кои удостоились беседы с ним, утверждали, будто он говорил, что его символ веры - самоубийство. Другие свидетельствовали, что узнали в нём знаменитого преступника. Ещё рассказывали, что это бывший руководитель одной из областей, разочаровавшийся в политических идеалах.

В общем, к нему никак не могли привыкнуть, он мешал спокойно оправлять религиозные чувства, и среди братии то и дело вспыхивали споры - они никак не могли сойтись в определении статуса отшельника. Никто не видел его молящимся. Но его аскетизм казался многим высшим духовным подвигом. Монастырь раскололся на две половины.

К тому же, в близлежащих лесах стали появляться следы какого-то зверя - говорили, что поближе к монастырю перебрались лоси, но те, кто помнил о привидении, согласно кивали, а сами продолжали думать о нечистой силе.

- Чем он питается? - первым делом спрашивали паломники.

И узнавали, что этот старец ест только из рук Ордовика, который ежедневно относит ему котелок с горячей пищей. Ордовик интервью не давал, но делал вид такой многозначительный, что всем было понятно - за его молчанием кроется какая-то ужасная тайна.

- Всё тайное становится явным, - говорил он и крестился, как бы давая понять, что клятвенные обязательства заставляют его хранить молчание.

 

Но на самом деле всё выглядело гораздо проще, если не сказать банальнее.

Гоша приносил Баге монастырское кушанье и как-то между прочим съедал его сам, пока Бага рассказывал ему о далёком городе Тинюгале, где он был самым предприимчивым и мудрым человеком.

Гоша слушал и ел, на что, впрочем, Бага не обращал никакого внимания. Ему было важнее другое.

Он агитировал Гошу:

- Ты должен убить себя! Пойми, взамен ты обретёшь царство своих желаний и поселишься в своей мечте! Слушай, что тебе говорит вербовщик Тинюгала!

Этот призыв повторялся ежедневно, и Ордовик уже не вздрагивал, как прежде. Он спрашивал:

- А что ты получишь взамен за мою смерть?

Бага краснел и стеснялся, чем доставлял Ордовику немалое удовольствие, ибо никто не видел, как неприступный отшельник смущался отвечая:

- Ты только передашь весточку Алле. Есть там такая - очень красивая женщина, моя жена. Да, бывшая актриса, между прочим. Она любила меня. Но не знала моей тайны. Ты поведаешь её ей.

- А что это за тайна?

- Это я скажу, когда ты дашь мне обещание повеситься.

- Нет, на минимум я не согласен, - вставал Ордовик и, подхватив пустые котелки, выбирался из шалаша.

 

Ордовик быстро осознал, что в нём нуждаются, и он мстил Баге за вероломный удар виселицей, в глубине души считая его сумасшедшим. Поэтому он и не воспринимал его полноценным человеком, в чём, собственно, был не так далёк от истины.

Монастырская братия ещё больше зауважала Гошу, зная, что он единственный, кого подпускает к себе старец. А так как Гоша ничего не рассказывал, то все думали, что он особо посвящён в судьбу и мировоззрение отшельника. И Ордовик не разуверял их в этом, а иногда даже косвенными намёками давал понять, что старец взял его в ученики. На вопросы о беседах у озера он глубокомысленно отвечал:

- Он учит Молчанию.

В другой раз ещё уточнил:

- Это Учитель Молчания.

Что было всеми воспринято с очарованием и восторгом. Ибо так уже надоело говорить и слушать душеспасительные бесконечные речи, что как-то естественно и вовремя объявилось это "учение о молчании".

"Молчание - золото", - вспоминали монахи и долго спорили, что может скрываться за стеной аскетической немоты - какое знание и какая вера?

До некоторых пор Гоша не давал полного ответа. Но братия приставала и приставала, и тогда он поведал им о двух законах - рождения и смерти. Они ничего не поняли, и Гоше пришлось рассказывать им о квадрате.

- Представьте себе куб или квадрат - это как кому удобнее. Куб - это жизнь, а четыре его угла - четыре инстинкта жизни. Всё живое подчинено этому квадрату, и он есть философский камень. Один угол - власть, второй - познание, третий - эрос, четвёртый - потребление. Все углы равны, и тот, на котором стоит сей камень - есть суть существа, и все остальные углы служат этой сути.

Гоша взял кусочек угля и начертил на стене квадрат. Монахи смотрели и удивлялись. Непонятно каким образом, но в этот момент, пока Гоша рассказывал, им становились ясны законы вселенной.

- Так устроен видимый нам мир, - с достоинством продолжал Ордовик, - каждый из этих "углов-инстинктов" испытывает божественный космический голод. И люди делятся на четыре категории: познающие - те, кто может достичь вселенских знаний и обладать философским камнем, потребляющие - стремящиеся к исключительным удовольствиям и багосостоятельному блаженству, любвеобильные - у которых все другие инстинкты подчинены эротическим страстям и властолюбивые, устремлённые к вершинам превосходства.

Георгий надолго замолчал, и пока слушающие повторяли про себя все четыре типа, отщипывал от оказавшейся под рукой булочки кусочки и ловко бросал их в рот.

- Во всех этих инстинктах живёт формула, по которой энергия перетекает в энергию, меняя качество. Эта формула...

Он вновь замолчал, как бы испытывая сомнение - произносить или оставить на будущее. Но так как отступать было некуда, он наконец закончил:

- Эта формула: энергия - инстинкт - действие - энергия.

 

Больше говорить ему было нечего.

Но монахи заподозрили, что он показал им лишь кончик учения, на самом же деле он высказал всё, что однажды услышал от Хетайроса и Зары, присутствуя у них на чаепитии. Дальнейшего он знать не мог уже потому, что в очередной раз ужаснувшись их гордыне и кощунству, как всегда убежал в тот вечер, оставив свой стакан недопитым.

Теперь он жалел, но надеялся вытянуть что-нибудь оригинальное у Баги, и для этой цели решил ещё раз хорошенько с ним выпить, но так, чтобы обезопасить себя от клинических ударов виселицей, учение о которой он и на этот раз совершенно легкомысленно не принимал всерьёз. Видимо, такая его участь - осознавать весомость событий и сказанного задним числом.

Гоша попросту подозревал Багу в шарлатанстве. Он видел, как тот поглощал алкоголь, что совершенно не свойственно святым. При этом он не раз слышал такие ругательства из молчаливых уст, каких не знавал, даже посещая в своё время злачные пивные заведения.

Но самое подозрительное - один он был свидетелем тому, что отшельник не съедал приносимую ему пищу. А сам Георгий при всей своей худобе мог съесть за трёх толстяков и попросить добавки. Еда сгорала в нём, как порох в жаркой топке, отчего он практически всё время чувствовал себя голодным.

- Случается, - говорил ему Хетайрос, - что квадрат не стоит ни на одном из углов, а лежит на плоскости. Нет доминанты, и тогда бедняга испытывает ещё более ужасный голод, чем остальные.

Георгий принял тогда это на свой счёт и обиделся, потому что прозвучало слово "плоскость". И до сих пор он всё ещё не осознал, что ждёт чужих мнений о себе, вместо того, чтобы иметь своё мнение.

Ну не мог он допустить мысли, что Багай ничем не питается!

В такие чудеса Ордовик не верил. Он заставлял себя верить в чертей, в бога, в манну небесную, в рай, но никому из живущих не доверял. И он патологически любил разочаровываться в тех, кого ценил и любил. Это давало ему убеждённость в собственном превосходстве. Всегда ему хотелось завести очередного умника в болото и вываляться вместе с ним в грязи. Мысль о том, что это он поспособствовал нравственному падению, что ему удалось искусить хоть какую-то личность, заставляла его уважать себя и думать о своей интеллектуальной мощи.

Гоша решил выследить Багая. Никто не знал, что тот делает ночью. А Гоша имел подозрение, что в это время тот ест. И был недалёк от истины, хотя представлял эту процедуру несколько иначе.

Дождавшись Полнолуния и заранее выбрав место наблюдения, он отправился в свой разоблачительный поход.

 

Был морозец, на небе среди мелких тучек прыгала Луна и освещала белое поле озера и контуры Багиного жилища, не выказывающего никаких признаков жизни.

Гоша лежал на еловых ветках и вспоминал свою юность. Он любил самого себя в прошлом, где его чувства - чёрные и белые - были такими громадными, что временами он сам себе казался гигантом, способным с лёгкостью решать любые проблемы...

Он вздохнул, перебирая эти воспоминания и ощутил, как вслед за вздохом холод пробрался под одежды.

"Может, действительно Багай питается солнечными лучами", - подумал он, но тут услышал близкий хруст снега и треск ветвей - кто-то явно шёл по лесу.

Гоша понял, что либо прозевал вылазку Багая, либо сообщники несут ему пищу. Он повернулся, ориентируясь на звук, и вдруг в метрах двадцати среди стволов деревьев увидел тёмную массу, движущуюся прямо к месту наблюдения.

Сучья трещали, с деревьев осыпался снег, и ещё ничего не успев разглядеть, поледеневший Гоша услышал храп и фырканье, жевание и чавканье. Казалось, какое-то крупное животное продвигается всё ближе и ближе. Ордовик понял, что срочно нужно бежать, и в то же время он наивно надеялся остаться незамеченным. Последнее перебороло первое, он прильнул к земле и нагнул голову. Но это движение не осталось без внимания. Животное замерло и явно насторожилось.

"Лось!" - догадался Ордовик, не смея поднять голову и убеждая себя, что ночной странник не станет с ним связываться.

Он лежал, уткнувшись щекой в снег, с закрытыми глазами, внимая каждому звуку. Он расслышал движение, какой-то шорох, но было непонятно - то ли зверь удаляется, то ли проходит рядом.

Гоша наконец вспомнил и быстро помолился:

"Господи, не оставь меня без своего внимания, избавь меня от этой напасти!", - и заодно пролепетал про себя "Отче наш".

Молитва увлекла его и, когда он снова прислушался, то ему ничего не показалось; он ободрился, медленно поднял голову и сразу же моментально понял, что над ним кто-то стоит.

Он резко перевернулся на спину и вскрикнул...

 

А дальше всё пронеслось, как на стремительной карусели:

Гоша увидел безобразную морду Багая,

тот был в вислоухой шапке, но голова его была неописуемо огромна –

с увеличенными и вытянутыми ноздрями и с массивной нечеловеческой челюстью –

это была как бы гиперболизированная голова, наделённая широкими блестящими глазами;

в них зловеще отражался лунный свет, но выражение их было печальным и серьёзным;

взгляд Гоши скользнул вниз, взметнулся к небу, пронёсся по деревьям и вновь упёрся в небо –

это Гоша уже бежал. Как в подобных случаях бывает, ему чудилась погоня,

он ждал, что вот сейчас его собьют с ног и начнут топтать копытами...

 

Никто не знает, как долго он нёсся по лесу. Но, наконец, бессильный, упал - за ним никто не гнался.

Ужасное, перевернувшее Гошино нутро открытие жгло его так, что казалось, будто мозг внутри головы медленно плавится, и ему хотелось убедить себя, что он чего-то не разглядел или что-то перепутал, попал в очередной розыгрыш, но никоим образом не мог увидеть того, кого увидел:

мифологическое и никогда не существовавшее существо - кентавра!

Но одновременно - в сознании, как от фотовспышек, мелькали фрагменты увиденного:

массивная грудь, лошадиные ноги, могучее тело, покрытое шерстью, и эти огромные влажные глаза, с таким выражением, будто в следующий момент должна была прозвучать какая-то фраза,

по причине бегства так и не услышанная Гошей.

"Это было видение! Галлюцинация! То был лось, похожий на Багая!", - успокаивал он себя, вспоминая разговоры о следах вокруг монастыря.

Дрожащий, добрался он до своей кровати и упал не раздеваясь, желая поскорее отключиться от разоблачительного путешествия. Ночной лес ещё какое-то время помелькал в его сознании, но скоро спасительный мрак погасил эти вспышки, и глубокий безмерный сон освободил усталую душу от непосильных терзаний...

 

Наутро он встал и сразу почувствовал лютый голод.

Не умываясь, он быстрым шагом отправился в трапезную и, пропев вместе со всеми хвалу Господу, уничтожил бадейку каши да полбуханки хлеба, залил всё это крутым чаем, и только тогда разрешил себе вспомнить о происшествии.

Поразмыслив, он решил, что кентавр всё-таки был, как были те черти, что однажды явились ему в запойные времена. Но кентавр гораздо благороднее чертей, и Гоша проникся уважением к себе, подумав об особом, исключительном устройстве своего тела и мозга. Ибо если чертей видят не так уж редко, то наблюдать кентавров ещё не удавалось никому! Даже если это видение возникло в мозгу у Гоши - всё равно, считал он, такие явные зрительные образы могут посещать лишь исключительных натур.

Может быть, он вырос до особого состояния духа и способен теперь проникнуть в иные измерения?

С такими лестными мыслями он постоял на службе и вновь, взяв сумку, пошёл в трапезную. Сегодня он не дежурил на скотном дворе, и можно было всё делать не торопясь.

Гоша собрал котелки для отшельника, приятно приметив завистливые взгляды послушников и поварих, и двинулся в благотворительный поход, не забыв прихватить три бутылки водки, припрятанные в укромном местечке.

Он вошёл в лес и стал искать следы. Скоро он их обнаружил. Было не трудно догадаться, что какое-то копытное животное ходило и объедало молодые ветви кустарников и деревьев. Вокруг своей вчерашней лёжки он также нашёл следы. Снег был рыхлый, и нельзя было понять - лошадиные, коровьи или лосиные это следы. Тем более, что Гоша всё равно бы не определил разницы.

Он посмотрел в сторону шалаша и увидел обычного Багу. Тот сидел на стволе поваленной берёзы и чертил что-то на снегу виселицей.

- Привет тебе, привет! - закричал он издали оробевшему Гоше. - Ты опять со своими котелками? Тебя ещё терзает голод, и ты не хочешь раз и навсегда с ним покончить?

Гоша подошёл и детально рассматривал старца, стараясь уловить в нём какие-нибудь свидетельства, выказывающие реальность ночных перевоплощений.

Но отшельник, как не в чём ни бывало, говорил:

- Я, Альфа и Омега Тинюгала, вербовщик сказочных мечтаний и воплотитель бредовых идей, в десятый раз призываю тебя, несчастный Ордовик, покончить с собою. Представь, какая неизведанная тобою свобода откроется твоим глазам!

- Мой бог не любит самоубийц.

- Как же он их наказывает?

- Адом.

- Жестоко, - усмехнулся отшельник, - а мой бог тебе, может быть, подарит Зару или настоящий блистательный успех.

Пока он так говорил, Гоша поставил котелки на снег и уже без всяких стеснений принялся есть.

- Настоятель справлялся о тебе, спрашивал, не нуждаешься ли в чём?

Бага состроил недоумённое лицо.

- А за кого меня принимают?

- Кто за святого, кто за преступника, а некоторые болтают, что это прежний монастырский старец воскрес.

- А ты что думаешь?

- А я, - набрался дерзости Ордовик, - думаю, оборотень ты, тёмная сила, нехристианская.

И Гоша с удовольствием заглянул в глаза Баге.

- Правильно думаешь, собака, - спокойно ответил тот, - только никому не проболтайся.

- Что ты! Я тебе вон разговеться принёс, - и Гоша приоткрыл сумку. - Можешь зараз бутылку заглотить?

Бага так и сделал: вышиб пробочку и слил жидкость себе в горло. Но после этого он налил вторую бутылку Гоше в котелок.

- Давай, висельник, и ты.

- Я столько не осилю, - отпрянул Ордовик.

- А ты в два захода, - с неприятной ноткой в голосе посоветовал Багай.

Гоша посмотрел на виселицу, на квадрат, начерченный на снегу, и облегчённо вздохнул. Его вынуждали. Что и требовалось ему для очистки совести.

По правде, он давно хотел надраться до чёртиков, а то - всё как-то не допивал, и текли недели за неделями - без безобразий, без раздираний внутренностей и полусмертных похмелий. Раньше можно было упиться вдрызг и спровоцировать события, сделав очередную памятную зарубку в своей биографии. Пусть порой всё кончалось мордобоем, милицией или половым свинством, но зато жизнь хоть так походила на бурное течение, а не на унылое болото. В монастыре процветала культура пития, братия уважала винцо да крепкие чаи, но никогда не выходила за рамки, которые сегодня, наконец, представился случай перешагнуть. И он самоотверженно выпил свою порцию одним заходом, долго нюхал хлеб, дождался, когда из глубин живота пошло знакомое тепло, и взялся доедать кашу.

Наконец отложил в сторону ложку и сказал:

- Хорошо сидим! - и почувствовав прилив бесовского энтузиазма, не удержался: - Лось тут, говорят, бродит, ты-то не видел?

- Поехали ещё, - и Бага выпил пол-бутылки. - Какие здесь лоси, - ответил, обтирая рукавом губы, - здесь только я да моё воспоминание об Алле.

- Я сам видел следы! - закричал Ордовик.

- Лошади тут ходят, коровы, а если ты согласишься на моё предложение, то увидишь всё, что захочешь. Что ты хочешь?

- Всё сразу и немедленно!

- Ну тогда выпей ещё, и Бага вылил остатки в котелок.

Гоше было уже достаточно. Желание побезобразничать усилило действие алкоголя, и Ордовик стал куражиться и припоминать удар виселицей.

- Ты агрессивный, а я нежный, - бормотал он, обнимая Багу.

Но того интересовало другое. Он всё расписывал красоты Тинюгала, восхвалял самоубийство и даже подводил Гошу к удобной ветке, предлагая примериться.

- Что-то ты темнишь, скажи - какая тебе корысть?

- Передашь привет Алле, чтобы она не тосковала.

- А давай-ка ты сам лезь на веточку и передавай привет. - И Гоша кокетничал: - Отстань от меня со своими женщинами! Я ими брезгую!

Бага тоже основательно опьянел, какая-то сокровенная идея заставляла его агитировать Ордовика наложить на себя руки, и оттого он наседал и наседал на него:

- Пойми, ты будешь первым из первых, ты откроешь новый путь! На кой тебе эта жизнь, если даже твой бог ушёл отсюда раньше времени! Чего ты здесь ещё не видел? Выбирай - сегодня или никогда!

- Я не достоин твоего Солнечного города, - лукавствовал Ордовик. - Я ничего не могу представить, дай мне сначала здесь стать хорошим, чтобы меня любили, ласкали, чтобы меня любил хоть один человек.

- Я люблю тебя! - хлопал его Бага. - Давай, в путь, в путь!

- Раскрой мне тайну, хитрец! - попросил Ордовик. - Скажи мне - кто ты, что думаешь, чего хочешь? Зачем тебе самоубийцы? Что за вздор ты несёшь? Почему не видишь, что вокруг тебя ходят сильные красивые звери, а? Говори, отвечай! Что там у тебя в шалашике, а?

И он на четвереньках вполз в жилище отшельника.

Бага допил остатки водки, подождал, подобрал свою игрушку и подошёл к шалашику.

- Выходи, - устало проговорил он, - не нравится вешаться - утопись, я проделаю прорубь. Ну хочешь, я тебе помогу?

Молчание было ответом Баге.

Он посмотрел на закатывающееся Солнце, и его глаза наполнились багровой тоской. Так он мучился каждый вечер. Ни умереть, ни жить - в этом состоянии проходит день за днём, и пока он не воздаст жертву Тинюгалу, так и будет.

"Лучше бы он сжёг себя, - подумал Бага. - Запах его тела стал бы моей мольбой".

Слишком многое узнал этот ласковый Ордовик, чтобы не заплатить за такие знания.

- Он будет мой! - решительно сказал пьяный Бага.

И сладко-сладко улыбнулся, и тело его задвигалось, задёргалось, голова увеличилась втрое, губы и нос безобразно вытянулись, уши поднялись, а кисти рук сделались копытами. Дрожь пробежала по его могучему телу, одежды упали, и Бага не то рассмеялся, не то заржал и просунул свою голову в глубину шалашика.

Голый Ордовик сидел в "позе лотоса" и довольными пьяными глазами рассматривал Багу.

- Ты же меня хочешь, - заплетающимся языком прошептал он, - мой безумный и сильный кентавр!

Глаза Баги мучительно расширились, он замотал головой, бессильный что-нибудь возразить.

- В путь, в путь! - жадно шептал Ордовик, обвивая могучую шею и запуская дрожащие пальцы в густую шерсть, - согрей мою душу, я так замёрз, я так мал, ничтожен, я так одинок и хрупок!

И тогда

несчастное древнее существо

вынесло белое тело Ордовика на снег

и среди этих холодных пространств

и голых деревьев,

под этим молчаливым небом

овладело им,

передавая ему

и самоей всеядной вселенской Пустоте

всю свою страсть и тоску,

всё своё

непередаваемое отчаяние!

 

 

 

 

 

23. Ходят вокруг Хетайроса люди. И не молчат. Задают вопросы

 

 

 

 

Ходят вокруг Хетайроса люди. И не молчат. Задают вопросы.

Кто мы, мол? Откуда пришли? Зачем живём, землю топчем да хлеб жуём? В чём смысл жизни и правда ли, что где-то рядом скрывается Бог?

Очень непростые вопросы задают Нефешу.

И Загрей на них отвечает. Каждому, невзирая на лица, на желудки и прочие внешние и внутренние проявления.

- Умных людей на Земле вообще нет. Все остальные дураки. Есть несчастные, многое претерпевшие, опытные есть, есть многознающие, изворотливые, коварные и хитрые, есть с моралью и с философией - каких только дураков нет, а мудрецов ни одного не найдёте. Не родит человечество прекрасные зрелые плоды, хоть вы тут все тресните!

Говорим мы так, и всё нам прощается, потому как уныние и тупик у всех впереди, ничего прекрасного для всего рода людского не ожидается.

- Как так? - спрашивают патриоты всея Руси, и тихий стон доносится из Израиля. - Обещано ведь было - хоть адское, но продолжение, хоть в наказании, но какое-то существование!

"Дать-ка им раз и навсегда истину, чтобы они угомонились", - решает Хетайрос и ведёт население в тёмные лабиринты подземелий, где атмосфера наиболее соответствует раскрытиям вселенских тайн.

На самом деле ему просто хочется удрать от запаха дьявола, которым пропитана вся поверхность Земли.

 

- За мной, замшелые народы! - высвечивает он факелом пещерный путь, по коему лазил ещё в те незабвенные тысячелетия. - Здесь холодно и сыро, зато нет никаких глупых раздражителей, мельтешения и обманчивых красок. Здесь только ваше воображение, галлюцинации, фантазии и ваш отвергаемый всеми бред. Чем глубже, тем холоднее, но яснее в сознании, и тем горше на сердце. Не нужно думать о смерти! Сегодня будем постигать иное!

- Мне страшно, - шепчет своей матери испуганная девчушка. - Я ведь ещё хотела выйти замуж, родить детей и пожить как придётся.

- Кто-то должен быть последним, - усмехается ей в затылок никем не пойманный вор.

И Хетайрос, осветив его лицо пламенем факела, смотрит в воровские цепкие глаза.

- И ты туда же, - безо всякой эмоции говорит Хетайрос. - И тебе потребовалось свидетельство о Пустоте. За мной, замшелые народы! Мы сядем в огромной сталактитовой пещере, со столетних сосулищ будет капать музыка, а пламя и тени возьмутся нашёптывать вам мои последние истины. Вперёд, родовитые и безродные! Быть может впереди вам хоть что-то достанется! В конце концов, есть "Реквием" Амодея, под который всегда приятно покончить со всеми!

И это уже смеялся не Хетайрос, а шипел многоголовый огнедышащий змей. Детские ручонки цеплялись за его шершавый холодный хвост, боясь, что это ведущее их к истинам чудовище ускользнёт в кромешную тьму, и тогда они навсегда потеряют ощущение сказки.

 

- Феденька! - звали драконьи головы. - Пойди сюда, негодный завистливый мальчишка! Что ты там прячешься, любитель подводных психологий? Не прячь своё раскалённое тщеславие, вынеси его к нам на ладошках, и мы тебя пожалеем. Где же ты, сострадательный наш?

Но тайные изломанные ходы не отвечали, только где-то то близко, то еле слышно раздавался топоток убегающих детских ножек.

- Феденька! - уже ревел дракон. - Остановись! Поведай нам о своих потусторонних приобретениях! Здесь много алчущих, желающих сделать свою ставку, они не хотят ошибиться - пообещай им счастье за веру в твоего всемогущего бога! Солги, Феденька! Не нажимай так на педали! Останови свой безумный велосипед!

Драконьи пасти извергали огонь, и от пламени раскалялись стены, так что бегущие за извивающимся хвостом изнемогали от жары и ужаса. Никто из них не мог представить, что пути к истине сопряжены с подобным кошмаром.

- Зачем нам такие открытия! - восклицали вчерашние смельчаки, - если они проявляются через эти гадкие муки! Лучше тихо прожить на поверхности без бога, чем иметь хотя бы одну подобную истину в мозгах!

 

И многие народы рассеялись, оставшись далеко позади - в тёмной трубе подземелья - откуда уже им никогда не удастся добраться до Солнца, что ослепило их рабским существованием навсегда. Вслед за драконом устремлялись немногие да ещё дети, намертво вцепившиеся в его сказочный хвост.

Что до самого дракона - он живо помнил те времена, когда ещё не перевелись герои - его заклятые враги, подчистую истребившие летающих ящеров. И находился бы внушительный повод! Но бойня всегда начиналась из-за какой-нибудь смазливой девицы или так - ради молодецкого удальства да безрассудного лихачества.

Перебив всех, исчезли и сами герои - не стало чудищ и обмельчали народы, улетучился героизм, осталась одна забота о хлебе насущном. Заменила крылатых громадин крикливая карнавальная бутафория.

Печально от этих воспоминаний одной из голов дракона, зато шесть других ведут себя иначе - не до воспоминаний им, извергают они огонь и знают, что не герой Феденька, не набросится с мечом, а будет всё сильнее нажимать на педали, чтобы уйти от прямого ответа.

 

А нам-то каково - всем вместе, собранным в единый кулак, когда Хетайрос вливается в Нефеша и вытекает из него Загреем, - что ещё есть на свете более необъяснимое, чем наше многоголовое МЫ?

Мы знаем, что, догнав этого увёртливого тщеславного мальчишку, мы услышим от него яростный беспризорный плач - ибо в безостановочном умопомрачительном беге он уменьшается до размеров новорождённого - так что, свалившись с велосипеда, закричит до рези в ушах:

- Не Феденька я! Не Феденька, а Игорёк!

И тогда последний непобедимый дракон поглотит младенца - дабы великая истина переварилась в гигантской утробе и вышла через огнедышащие пасти заново рождённой.

 

Можно пропустить через себя множество добротной пищи, прожить столетие, много говорить и чего-нибудь понаделать, но так и не выдавить из себя ни капли смысла. Не оттого ли нам не жаль изнасилованных и съеденных драконами красавиц? Что толку, если бы они достались и не героям даже, а состоятельным хлопотунам, менее полезным, чем простейшие из насекомых! Кто-то сказал, что все занимают пустующие ниши и что всё существующее разумно. Быть может и есть толк в природных излишествах, но и нет ничего страшного в том, если несколько миллионов перестанут производить одинарные, а потреблять двойные гамбургеры. Другим больше достанется!

 

Подобные мысли проносятся в одной из драконьих голов, вперившейся маленькими глазками в младенца Феденьку-Игорька.

- Где же твоя красота, которую ты пообещал грядущим поколениям? - взревёт она, обдав тщедушное тельце пламенем. - А разве я не прекрасен и не достоин спасения?

- Буду ли я вместе с тобой? - вопрошала другая.

- Почему я должен быть недостойнее тебя? - шипела третья.

- Я поглотила множество богов! - признавалась четвёртая и шершавым языком лизала мальчишеское тельце.

- Зачем же ты так испугался? - утешала пятая. - Ты мог сам стать мною.

А две другие головы, обернувшись к толпе, вещали, перебивая друг друга:

- Нет Феденьки, есть Игорёк. Он ещё слишком мал, чтобы унести вас с собою. Подождите, пока он научится ходить, летать и дарить вам имения. Ждите, если вы бессильны делать это сами.

- Только что на ваших глазах Игорёк съел Феденьку. Попробуйте и вы насытиться изобилием предков, соблазнивших вас мечтами. Тогда у вас вырастет множество голов, и вы сможете безо всякого стыда съесть и самого себя, как это будет сделано далее.

И остолбеневшая толпа услышала чавканье и хруст - то с аппетитом поглощалось тело младенца, не успевшего ощутить никакой боли.

 

- Вновь я пустился в своё чернильное плавание! - с удовольствием заметил Хетайрос, незаметно вставший среди ошарашенной толпы. - Чаша переполнена, и радость моей души льётся через край, несмотря на старение моего видавшего виды организма.

Хетайрос похлопал себя по животу и ощутил, как кто-то ответно заёрзал внутри, потревоженный этими хлопками.

- Эге! Этот младенец всё-таки поселился во мне, и теперь мне нужно осторожнее ходить, чтобы не оступиться. И питание должно быть калорийным. Будем избегать потрясений, станем внимательными и избирательными. А не то, не дай я себе, можно вновь сделать из планеты чернильную точку.

Хетайрос подумал:  а стоит ли  ещё рассказать - отчего религиозные люди преисполнены такой любви к его персоне, и почему во всех храмах стоит бесконечный любовный стон, но передумал, вспомнив, что последнее время его упрекают в недостатке любви к мужскому полу, и посему излишнее напоминание о своей исключительности унизит и без того ущемлённых мужчин.

Тогда он вышел из толпы и под смех оттаявшей детворы скатился с высокой ледяной горки, напоминающей хвост летучего дракона. Потом закурил сигарету и сказал:

- Хотя курение и вредит здоровью, но зато способствует полётам ваших мыслей.

И всё так же обворожительно улыбаясь, неторопливо пошёл, раздаривая свои волшебные сигареты всем желающим.

 

 

 

 

24. Тронная речь

 

 

 

С деревьев облетели листья, и они стоят голые. Они не мертвы, просто у них такой ритм. И если бы не наступила зима, они всё равно по привычке сбросили бы листву и ещё долго пребывали в недоумении, ожидая холодного белого покрывала.

Так и люди. Они давно забыли о своих настоящих возможностях, колготятся и копаются в повседневных ритмах, привычно рождаясь и покорно умирая. За беспрекословное исполнение житейских заповедей с беззлобной иронией им было обещано бессмертие, и они поверили.
Можно представить размах их недоумения, когда вместо ожидаемого снега, придёт невыносимый зной, опровергающий все их привычные ритмы.
А это уже рефлекс - когда в лютую жару человек натягивает на себя шубу.
Но пусть они надеются! Это всё-таки не совсем безобразное желание - заполучить бессмертие. Жаль только, что они его представить не могут. Нет у них для этого способностей. Хотя я ещё много лет назад ясно объяснил, что по желаемому получишь. Теперь могу добавить ещё яснее - по представляемому.
А как же воображают свою бессмертную жизнь молящиеся в храмах?
Им не рекомендуют задаваться подобными представлениями. Слова "бессмертие", "загробное существование", "вечная жизнь" и им подобные выражения так гипнотизируют верующих, что они начинают млеть и таять, ощущая безоблачную сытость в сознании - непосильном вообразить скрипучее колесо бытия, катящееся ниоткуда в никуда.
И мне смешно. Они возжелали войти в Царство Божие, не подозревая, что никогда не выходили из него! К чему им получать бессмертие, если оно им давно дадено? К чему им Царство Божье, если они вечно находятся в нём? Что они ещё могут представить, кроме уюта, комфорта и сладкой сытости? О чём им мечтать, если они не могут выдумать развлечений и зрелищ, кроме тех, за какие сами же выкладывают наличные? Чем они станут заполнять гигантскую бездну времён, если время от времени им не придётся менять себя на другого себя?
Смена форм при сохранении сущности - это грандиозное изобретение! Сам я только недавно вспомнил, что это именно я так чудесно придумал - одарить всех бессмертием плоти.
Поэтому я смею утверждать, что дух смертен, а плоть вечна.
Когда я ещё подрастал, меня хотели убедить в обратном. Но я-то знаю, что человек желает бессмертия тела и с естественной постоянностью обретает его, пройдя через ряд процессов, которые называют химическими и физическими.

На деревьях распускаются не только листья, но и созревают плоды. Не стоит забывать этого и пренебрегать сравнением дерева с человеческим родом!
Шифр простейший - люди-листья и люди-плоды. У каждого листика-человека своя судьба и свой путь к возрождению. Вспомнит ли он этот путь, вновь зазеленев среди миллионов себе подобных? Этот вопрос я задаю с улыбкой. Ибо совсем далеко не каждый человек-плод прорастает, а тем более становится плодоносящим деревом. Из нескольких миллиардов один - такова приблизительная статистика подобных перевоплощений. А если говорить о плодоносящих деревьях, то их плоды бывают разные по вкусу, величине и качеству.
Не стоит, между прочим, забывать и об огромных армиях паразитов и всяческих тварей, жаждущих полакомиться соками человеков-листьев и человеков-плодов. Стоит помнить и о тех чёрных яблоках, что захирели ещё на ветках. О падающих недозрелыми. Обо всех тех, кто налился спелостью, но так и не подумал прорасти в шикарное дерево, веселящее меня своим величием.
Помнит ли цветок о своей прежней почечной жизни, плод - о цветке, семечко - о плоде, росток - о семечке? Всё это едино, но противоположно по форме. Всё это вечная плоть. И если есть бессмертный дух, то это сам процесс перевоплощений, извечный круговорот, в котором, тысячи живых форм, как карнавальные маски, сменяют друг друга, являя лицо, не помнящее самое себя во вчерашнем дне.

Дух - это жизнь формы. Множество форм и есть бессмертие плоти. И с гибелью каждой формы погибает её дух. Форма - его память. И дух без памяти - слепая энергия, ею питаются новые плоды и листья.
Я так сочинил и знаю, что от этого у какой-нибудь груши могут появиться невиданные плоды. Из них прорастёт единственный - Дерево нового мира. И потому плод этого дерева так запретен и сладок. И может быть поэтому его красотою и сочностью всё коварнее и красноречивей искушает всех и каждого мой мудрый и лукавый змей.
И шифр становится понятен каждому, кто был единственным среди живущих.

Когда не знаешь откуда пришёл и куда нужно идти, когда тёмен вчерашний день, а будущее, как пропасть, - зови на помощь воображение - оно всегда расскажет тебе обо всём, что с тобой было и будет, оно не подведёт - при условии, если ты не станешь искать божественное вне себя. Что почти невозможно. Но вот это крохотное "почти" и содержит в себе единственный шанс прорастания. Так, если бы ты прорвал скорлупу и вылез на поверхность новой жизни - грязным и неуклюжим - но способным владеть всем, о чём только сможет вообразить теперь уже твой по-настоящему бессмертный дух.

Давай говорить о себе. Побольше о себе. О личном прошлом и собственном будущем. К чему эта ущербная любовь к ближнему, если себя не умеешь любить? Возлюби себя, и тогда тебе не нужен будет этот потный ближний, жадно требующий к себе твоей драгоценной любви.
Тебе некого любить кроме себя. Когда плоды с треском раскалываются - из них выходишь ты - это твои былые вдохновения наконец нашли своё место во вселенной. Не выпускай их мрачными и обречёнными на тягостный финал! В сказках всегда весёлый конец. Так возвращайся в детство, там гораздо уютнее, чем в бытовых романах, коими множится безобразие действительности.
Что придумал - то и обретёшь - гласит мой закон. Так что готовься побывать в шкуре собственных героев и ощутить всю власть воображения, выпущенного из собственной головы. Будешь ли любить тогда себя, или всё так же потянешься за любовью к ближнему? Это не вопрос. Это моя улыбка.

Я далеко-далеко. Так, что и представить трудно. И в начале и в конце. Посередине и с краю. Внизу и наверху. Из меня растут деревья, и с моей кроны падают плоды, согретые моими лучами и напоенные моей влагой. Меня не достичь, ко мне не приблизиться, со мной можно лишь соединиться. Я выдумал себя в начале и мечтаю о себе в конце. Я печатаю свои слова на полотне будущего и считываю собственные письмена со стен вековых пещер. В это никого не нужно заставлять верить, этому не стоит молиться - для таких нужд достаточно сотворённых мною кумиров. У меня хватает Любви к себе, и её бессильно заменить чьё бы то ни было восхваление.
Мне жаль не проросших плодов, их называют полубогами, и стоит грустить о них, чтобы они могли ко мне вернуться. Тогда-то и придёт пора сгребать и поджигать облетевшие листья и поплотнее закрывать за собой двери. Море огня всегда напоминает мне о расколовшихся планетах. Это и есть - моя скорлупа жизнерождения, не имеющего свидетелей и очевидцев.

От чего так много печали в этом мире? Здесь я нашёл самого себя, и встреча эта состарила мир. Неосознанное становилось осознанным, беззаботность сменилась ответственностью, и мотив прощания стал основным.
Прощание длится и длится, пока не наполнится загаданное число и не прозвучит решающее Слово. Это уже не символы, а настоящая реальность, с коей никто не призывает считаться. Хорошо сидит тот, у кого игривый чернильный шарик катится по весёлой бумаге. И мало кому суждено увидеть, как в этот момент на неведомых пространствах рождаются и зреют плоды, как под их тяжестью скрипят и кренятся посаженные мною деревья.
И именно там прощания становятся встречами. Там любовь ко мне дрожит в каждом расточке. Там желанные лица и преданные морды зверей. Там моя нежность разлита в видимом и невидимом. Там будет что завоёвывать и ради чего приносить себя в жертву.
Я так Сочинил, и я - дух своего бесконечного Там.

Не утверждай же, что у всякого олуха есть бессмертный дух! Это всего лишь червивые, чёрные плоды, это гниющие листья - это жизнь в собственное животное удовольствие, все эти миллиметровые душонки можно приравнять к нулю, с коего и начинается путь к Создателям, чья Новая Эра объявляется мною во всеуслышанье.
И отныне - нет ничего отвратительнее и позорнее тебя, человек!

 

 

 

 

Урок третий ЗАВОЕВАНИЕ ПРОСТРАНСТВА 1

 


Нельзя не признать, что временами жизнь наполняется событиями, кои вызывают любопытство и у самых отъявленных отшельников. Вступление в новую эру всегда сопряжено с великими общественными потрясениями и с блужданиями народов - под ногами которых порой и гибнут отвыкшие от суеты отшельники. А мне бы никого не хотелось хоронить, ибо это занятие чрезвычайно глупое и лживое, выдуманное исключительно бездарными и недалёкими людьми. Пфу на них, всех вместе взятых!
Лучше займёмся грядущим. И объявимся у достойных личностей (людьми их называть не советую), попросим их предсказать будущие страницы великой книги, от которой все давно зависят.
Я бы не осмелился сказать, что те, к кому мы идём, слишком отличаются от меня - и внешне, и внутренне. Скорее, они даже не так красивы, как я, но зато они имеют способности - не то, чтобы превосходящие мои, а, так сказать, прикладного характера, - короче, они мастера действия.
В нетерпении они ждут моих указаний, назначений и программ. С одной стороны они солдаты (коим и я когда-то был), с другой - полноправные главнокомандующие с гигантскими армиями и полями для битв.
Несомненно - это герои! И сам бы я не хотел встать у них на пути, когда они будут решать поставленную им задачу.
Они уже живут в новой эре и проповедуют мои чувства. А когда я прихожу к ним, они садятся вокруг меня, принимают естественные позы, но настороженно ловят каждую мою фразу.
Я же раскрываю книгу и начинаю читать, постигая тайный смысл собственного вдохновения. Этот процесс - всегда сверхзадача - и для меня, и для них. В эти минуты мы сливаемся в одно "я", и единая кровь течёт в наших жилах, и единое сердце бьётся у нас в груди.
Наступает такое удивительное состояние, когда умершие воскресают во мне, и я становлюсь всеми теми, кто мечтал обо мне и поселился в душе моей.
Тогда мои герои видят грядущее и взлетают вещими птицами, предсказывающими судьбы поколений.
Будет или не будет стоять мир - это уже не важно. Главное - есть выход - образы, воцарившиеся повсюду. Мой пафос воодушевляет их, они реальнее так называемых живущих.
Но как ещё много предстоит пройти! - то бесшабашно и весело, то печально и сиротливо - прежде чем мы придём в истинное царство вечностных вещей. В пути нужно успеть переварить и усвоить самого себя. Великие тайны и пошлая бессмысленность окружают эту дорогу. Так воображение, анализ и желания синтезируют смыслы, разрывая замкнутый круг и опережая стрелы времени.
Не нужно говорить о поражении, есть язык, который не знает его. Особый магический язык, где в каждом звучании разлиты песчинки "я", словно лучи живительного света! Бесспорно - это голос Божества! И приговор.

Итак, прошли тысячелетия с тех пор, как забеременел Хетайрос.
Стал он капризен, раздражителен, даже невыносим. Много ест, много пьёт, но всё говорит:
"Не то это, не то! Хочется чего-нибудь эдакого!".
- Да чего же тебе? - спрашивает его заботливое окружение, - уже всё тебе перетаскали - и солёное и кислое. Может, тебе горького, или штукатурочки опять погрызёшь?
Хетайрос обижается, уходит в себя, но бывает там не долго. Возвращается весь бледный, тяжело дышащий, испуганный, и опечаленно шепчет:
"Я, наверное, умру при родах!"
Тут, конечно, смеялись все, даже Зара хохотала так, что звенело в ушах.
- Ты знаешь, что бывает после конца света? - отдышавшись, спрашивал Баязида.
- Тьма! - малодушничал Хетайрос или, скорее, подыгрывал окружающим.
- А после конца тьмы?
- Свет!
- Ну вот и ладненько, - подбадривал Филос, - какая умненькая мамочка!
- Мы тебе умереть не дадим! - веско говорил Тинусов, - горлом не родишь, сделаем из уха, ухом не захочешь, найдём другую дырочку. Вернее, я хотел сказать - найдём другой выход.
Он недавно объявил себя богом Там, и поэтому то сидел в величественном одеянии с жезлом, называемом по-прежнему "клюкой", то улетучивался и делался Голосом, от которого дрожал потолок, признанный всеми "небосводом".
Боги любят шутить со смертью. Эта игра им щекочет нервы, связанные с головным мозгом, от щекотания коего в свою очередь возникает движение, высекаются искры, напоминающие молнии, и в результате появляется мысль с вытекающими, как из тучи, последствиями: перемещениями народов, дворцовыми переворотами и прочими мелкими событиями. Ради этого боги иногда и умирают, чтобы после нескольких тысячелетий мрака наступил день длиною в тысячелетия.
Круговорот богов в природе - сложнейшая вещь, и в этом не разберёшься с наскока.
Хетайрос выслушал Тама и не удовлетворился:
- А если у меня будет двойня?
- Чем больше, тем лучше, - сказал Ядид, - у меня рук не хватает следить за всем.
И он потряс своими бесчисленными руками.
- Убери их! Убери! - вновь закапризничал Хетайрос, - это не эстетично! Мне нужны приятные впечатления, красивая музыка, нежные жесты. И вообще, хочется чего-нибудь такого - необычайного...
Он мечтательно зажмурился и почти тут же погрузился в сон.
- Как он меня утомил! - прошептал голос Тама.
И Ядид с Филосом, облегчённо вздохнув, удалились совершенно стремительно.
- Хоть бы поспал годика два, - мечтательно проговорил Баязида и сочувственно поцеловал ручку Заре. - Я должен вас покинуть, дела, - галантно раскланялся и вышел.

Зара поправила одеяло и поцеловала вредную роженицу в лоб, улыбнулась и подошла к своему зеркалу. Вначале на его гладкой поверхности ничего не отразилось, потом пошла рябь - это океанские волны мирно накатывались одна на другую. Появился берег, и из воды на песок вышла Зара - загорелая и чуточку усталая от плавания и жары.
- Хетайрос, - сказала она, - как давно мы не были на море!
- Ну вот и наслаждайся, - ответил он ей, не подняв головы.
- Ты спишь?
- Да, - ответил он.
- Можно я посплю с тобой? - она легла на песок и закрыла глаза.
- Поспи, - провёл он пальцами по её щеке, и она тотчас увидела себя в далёком времени, когда ещё не обозначилось и намёка на технические совершенства.
Конечно, это был Восток, её забытое детство. Она собирала ракушки и водоросли, а запах моря был единственным и вездесущим. Удивительная причёска и необычные одежды. Она ещё не успела как следует осмотреться, войти в себя, узнать свой дом в небольшой деревушке возле скал, своих родителей - сморщенных и пропахших жильём, свои увлечения и игрушки, своих подруг с раскосыми и щекастыми мордашками, не успела встретить рыбацкие лодки, показавшиеся вдали, и разделать добытый улов, а осознала лишь, что этот кусочек её жизни - и есть её детство, не уходящее из неё никуда... Она успела только ойкнуть и задохнуться, когда жадные руки смяли её девичьи груди, а горячие губы соединились с её влажным ртом, и экзотические одежды посыпались на прибрежную гальку, обнажая её бесконечно белое тело. Но она ещё смогла, путая восточные и европейские языки, возмутиться таким насилием, чтобы тотчас забыть всё на свете и ощутить себя огнём, поглощающим всё живущее...
- Хетайрос, - шептала она потом, - ну зачем же ты всегда так торопишься? Я только-только начинаю осматриваться, а ты уже тут как тут. Ну зачем ты это делаешь?
- Ты была такая соблазнительная. Наклонялась и показывала ножку, покрытую этой дурацкой юбкой... Потом, это выражение лица - с робостью и припоминанием. Мне не захотелось делить тебя с предками, они, того и гляди, выдали бы тебя замуж за какого-нибудь рыбаря-деревенщика. От ревности я бы спалил всю деревню, утопил лодки и чёрт знает что ещё!
- Ну тогда ладно, - смеялась она. - Только тебе вредно - ты же беременный, натрудишь свой животик - будет на нём мозоль.
- Я сплю, - отмахивался он.
И она, закрывая глаза, видела реки раскалённой плазмы, стекающие в шипящее море - горячие куски материи лопались и затвердевали в пузырящейся воде, принимая причудливые и ни на что не похожие формы. Зара тихо и незаметно засыпала.
И он спал и видел сон, в котором множился на сотни судеб, становясь в них фатальной неизбежностью и устремляя их в таинственные желанные миры...
Так бочки радости наполнялись каплями веселья, когда чья-нибудь великая, пришедшая к финалу, душа насыщала состояние Хетайроса драгоценной жемчужиной чужого счастья. Так люди доставляли ему напиток, называемый эликсиром творцов.

- Нужно уразуметь, - говорил на какой-нибудь провинциальной площади Хетайрос, - что богов не так уж мало, чтобы заклиниваться на одном из них, пусть даже и могущественном, но с индивидуальными качествами, которые могут использовать вас как угодно и для каких угодно целей.
- Нет, боги не стареют, - отвечал он на вопрос местной интеллигенции, - они, конечно, ветшают, обрастают бородами, становятся сварливыми, ленятся и толстеют. Но в любое время они могут впасть в детство - это их ритм жизни, этого у них не отнять.
- А почему же вы нас так любезно приглашаете на похороны бога?
- Хороший вопрос, - серьёзно ответил Хетайрос, - вовремя заданный. Я всегда говорил, что в глубинке живёт самый чуткий народ, привыкший направлять уши в сторону столиц. И вы, наверное, знаете, что существуют реальные и выдуманные боги. Вот одного из них и будем хоронить.
- Реального или вымышленного?
- Ах, не делайте из меня Сократа, а то я сейчас вам скажу то, чего вы никогда не поймёте и станете тащить какую-нибудь крылатую фразу через века. Я вам по-божески говорю: приходите, смотрите, запоминайте. Можете заучивать наизусть - автоматическое запоминание иногда полезно.
После таких речей город N (N - потому что завтра его непременно переименуют, а через столетие дадут ещё одно название, на картах же богов населённые пункты вообще обозначаются цифрами, крестиками и кружочками разного цвета) становился особенно тихим, и хорошо было прогуляться по его безлюдным улицам.
Что греха таить, перенаселена Земля людьми. И это вызывает раздражение не только у них самих, но и у создателей.
Миллионы потребляют, не оправдывая своё существование хотя бы одной страницей смысла. На несколько столетий приходится один талант, осознающий своё творчество и ведающий для чего оно и куда. Есть, конечно, всяческие умельцы, мастера своего дела, профессионалы, как говорят они сами о себе. Но вот о них-то и особый разговор!

Нужно внести ясность.
Распространено такое убеждение, что мастерство и есть искусство. Умело вылепленный и красиво расписанный горшок считается произведением искусства. Может быть, это и правильно, если говорить о производстве и потреблении. Но не лучше ли называть горшки горшками или, если не нравится, милыми вещичками и эдакими штучками.
Профессионалы гордятся своим профессионализмом. Ну и пусть бы, если б существовали ещё и те, для кого такое определение воспринималось как ругательное. Профессионализм равен ремесленничеству. Так к чему же называть себя художниками, а не лучше ли ремесленниками и мастеровыми из семейства тех, кто лудит, паяет, дёргает зубы и шьёт сапоги.
С давних пор некоторые примитивные убожества пытаются доказать, что все профессии имеют отношение к творчеству. Мол, и каменщик кладёт кирпичи так здорово и ровно, что этому можно удивиться. Конечно можно, если сам не умеешь. Пойди, поучись, поупражняйся лет десять и тоже будешь удивлять таких же ротозеев, каким был сам.
Вряд ли в целом свете сыщется такой умелец, что сплетёт прочное гнездо на верхушке дерева или там же развесит паутину со сложным узором. Почему же никому не пришло в голову называть птиц творцами, а пауков - художниками? Зато во всех концах света маляры, борзописцы и знатоки нотной грамоты навешивают на себя эти титулы.
"Это профессионально!" - благоговейно восклицают критики, а покрасневшие авторы млеют от такой похвалы. Им бы провалиться от позора сквозь землю, вылезти с обратной её стороны, оборвать на себе волосы и облысевшим вернуться к обидчикам, чтобы отвесить каждому по пощёчине.
Как кошка льнёт к человеку, воспринимая его за печку или электрокамин, так и поклонники профессионализма называют уверенные линии, красивые звуки и сочетаемые слова - произведениями, тогда как на деле это какие-нибудь удобные и приятные сапоги или классические свинарники.
Художник, творец, поэт, автор - всё это слова особые, за ними часто прячется бог, который хотя и занимается на досуге лепкой, рукоделием, вязанием и всеми видами ремёсел, но всё-таки не станет называть умение вдевать нитку в иголку созиданием, а забивание гвоздей - творчеством. Так попробуйте назвать бога профессионалом - вы, все, - рабы своих тоскливых и неосознанных талантов, умельцы, высасывающие из образованности и энциклопедичности вожделенные денежные знаки!
Бесчисленный мусор породили вы и оставляете его потомкам. Есть в вас что-то от грибного семейства, споры коего готовы появиться в самых неожиданных местах, лишь бы там что-нибудь гнило да дурно пахло. Не те вы грибы, несъедобные. Так что, если какой-нибудь мальчишка начнёт сбивать ваши ядовитые шляпки, никому и в голову не придёт укорять его в насилии над личностью. Разве что Хетайрос подойдёт и скажет:

- Оставь, пойдём, я покажу тебе лучшие игры, где не так тяжело дышится.
И они пойдут. Хетайрос станет осторожно ступать, поддерживая огромный живот рукою, а мальчишка будет жадно и восторженно воспринимать происходящее.
- Настоящее творчество, Игорёк, - будет говорить Хетайрос, - это когда сиюминутного самого себя вкладываешь в разные формы вне зависимости от первоначальной идеи, когда летишь за вспышками мыслей и ассоциаций. И если сказать красиво - творчество - это полёт мышления. Тогда и появляется сила, воля, власть, а затем рождается бог. Или двойня, - добавил он, засомневавшись, - тайна рождения и для меня бывает тайной.
Город под каким-нибудь 2007 номером будет вставать у них на пути бесформенным размытым пятном. Всё в нём будет мертво и безобразно однообразно, пока мысли Хетайроса не оживят и не пробудят на время его жителей от реального сна.
Вот, Игорёк, и вновь ты стал маленьким, но не до такой степени, чтобы сосать материнскую грудь, а всего лишь вырос до способности уметь видеть несуществующее. Ты помнишь, какая беспросветная тоска мычала вокруг тебя в твоём первом отрочестве? Не было ничего страшнее и невыносимее её - разве что человек, пугающий тебя своей злобой и невнятностью. С каким необъятным доверием ты шёл к нему, пока это доверие не превратилось в брезгливость и страх перед себе подобными. Как забитая собака вздрагивает от всякого человеческого движения - так тебя разочаровали люди! Ты верил им и плакал по ним, отожествляя их с великими, но тебе и в голову не приходило сочинить табель о рангах - до того ты был любвеобилен! О, проклятое детство, почему же ты навсегда влюблён в него? Сколько в нём страхов, обмана, жестокости, боли и слёз! Какая кипучая энергия! Какой острый и любопытный взгляд! Бесспорно, что этой силой движутся звёзды! Там, в этих детских мечтаниях - тайна мира и двери в прошлое и будущее. И никогда жалкому взрослому уму ничего не понять и ничего не достигнуть.
Так держи же крепче Хетайроса за руку и ступай за этим беременным богом в океан зрелого вымысла, где ещё возможно увидеть мечты и паруса свободного и стремительного Пафоса!

- Войдём и мы с этими мыслями в 2007 город и выпрыснем в него толику наших сперматозоидов, называемых доселе бредом!
Так говорил Хетайрос, увидев процессию, идущую под музыку, напоминающую кошачий и собачий вой. Казалось, чёрная река льётся по улице - до того люди были мрачны и печальны.
Временами истерично рыдали женщины, а на лицах мужчин выступала такая серость, от которой самому Хетайросу сделалось дурно. И он, может быть, упал бы в обморок или у него начались бы преждевременные роды, если б не один усатый прохожий - он подхватил впечатлительного Хетайроса и отвёл его на скамейку под тень деревьев.
- Лучше? - спросил он, сверкая весёлыми умными глазами.
- Какие у вас невероятные усищи! - восхищался Хетайрос. - Неужели настоящие?
Прохожий был польщён, его выпуклые глаза засверкали ещё веселее.
- Свой сад всегда ношу с собой, ухаживаю за ним ежеминутно, вот так, - и он ловко разгладил свои усищи, от чего они сделались ещё объёмнее и выразительнее.
- Почему вам так весело?
- Сегодня мой праздник! Я ждал его целую вечность и лично вколотил последний гвоздь в его устройство!
- Вы называете эту отвратительную процессию праздником?
- А если вы считаете иначе, то можете встать в эти шеренги и завывать вместе со всеми - милости прошу!
- По-моему, я начинаю понимать эту личность. Игорёк, ты не находишь, что он смахивает на нас обоих?
- Здесь нет никакого Игорька, - осмотрелся усатый весельчак.
- Игорёк всегда рядом со мной, - улыбнулся Хетайрос, - вы просто не знаете до чего он вездесущий мальчишка. А как же вас зовут?
- Если я вам скажу настоящее имя, то вы найдёте его слишком известным - до такой степени, что та людская молва, облепившая меня как шелуха, помешает нам общаться легко и просто. Посему, можете считать меня доктором филологии и звать, ну к примеру... Пафосом. Да, по-моему, это звучит великолепно!
- Ну тогда, господин Пафос, вам не мешало бы объяснить, что здесь за праздник и почему он так мрачно выглядит?
- Это всё метафора! Всего лишь образное выражение состояния, когда люди хоронят свою единственную надежду на загробное существование.
Усач так заразительно засмеялся, что Хетайрос фыркнул пару раз, изумляясь редкому независимому складу души.
- Но, как считается, надежда уходит и умирает последней, когда уже нечем жить совершенно?
- Правильно! Я был бы совершенно этим доволен! Выдумать надежду вне себя, связать её с окаменевшей иллюзией - что может быть тягостнее и глупее? А теперь, когда наконец идол рухнул, есть отчего пуститься в пляс и запеть торжественную песнь!
Провозгласив это, он и пустился в такой пляс, что у Хетайроса зарябило в глазах от притоптываний, взмахов, скачков и кружений. Усы танцора развевались и метались, как самостоятельные живые существа, и казалось, что это именно они издают звуки победной ликующей песни.
- Похоже, господин Пафос действительно счастлив, - убедился Хетайрос.
А когда танцор, тяжело дыша, плюхнулся на скамью, ему был задан ещё один вопрос:
- А чем же смерть моего дедушки так обрадовала вас?
- Дедушки? - изумился Пафос, - все находили его отцом, так почему же вы говорите - дедушки? Или это просто метафора?
- Это вы мне отец, - возразил Хетайрос, - вы же не станете отрицать, что хороните в свою очередь своего отца?
- У меня никогда не было детей! - возмутился усатый. - Я не женат и не имел многих любовниц, как это приписывает мне молва. Что у нас с вами общего?
- Ну отчего же, папанька? Я был уверен, что встречу тебя на этих чудесных похоронах, поэтому и явился с Игорьком, чтобы он познакомился со своими родственниками!
- Вы, я вижу, тоже сумасшедший! - радостно воскликнул Пафос. - В таком случае, может быть вместе пойдём и построим гримасы этой похоронной процессии? Только не забудьте прихватить с собой невидимого Игорька. Кстати, кем он мне приходится? Наверное внуком? Я угадал?
- Ну вот, - обрадовался Хетайрос, - наконец-то вы признали своих родственников! Идёмте скорее, вон - как раз понесли гроб, похожий на огромный букет.
Господин Пафос оглянулся, да так и застыл от удивления.
- Почему гроб? В нем же никого не должно быть! Его вообще не может быть! То, что они хоронят, не имеет формы! Он же всего лишь иллюзия, философская категория, наконец! Или я не сошёл ещё с ума?
Хетайрос был доволен.
- Немногие идейные отцы признают своих детей. Случается, и пальцем не трогают женщин, а глядишь - воспроизведут на свет целые поколения прямых наследников.
- Аллегория, - понимающе кивнул Пафос.
- Отнюдь. Те, кто зачал и родил, являются лишь лабораториями или инкубаторами по производству схожего с собою. Отца же часто приходится искать в другом месте.
- Очень любопытно! Но вы разве не видите, как удаляется этот гроб? А мы так и не узнали, кто в нём покоится.
- Я вам могу сказать, но разве вы сами не догадываетесь, раз именно вы этот праздник затеяли?
- Я думаю, он пуст! - философски произнёс Пафос, всем своим видом, показывая, что с этого мгновения ему всё известно.
- То есть, вы утверждаете, что покойника в нём нет?
- Его там не может быть, потому что он бы попросту туда не поместился!
- Он так велик?
- Нет, он ничтожно мал! До такой степени, что превратился в пустоту, ни во что, в абсолютный нуль!
Хетайрос самодовольно похлопал себя по животу и заявил:
- Тогда вы говорите о Боге. Только он может уместиться в абсолютный нуль.
- Именно о нём! - с жаром воскликнул Пафос. - О его царстве на пустом месте, в которое поверило всё это тупое ослиное племя!
- Ах, дорогой мой филолог! - не без пафоса прервал его Хетайрос, - если бы вы заглянули на дно собственной души, то и там бы заметили чёрный катафалк, усыпанный цветами! Дайте мне опереться на вашу руку, и мы догоним эту процессию, которая на ваших глазах начинает превращаться в карнавальное шествие. Не отставай, Игорёк!
И действительно можно было разглядеть, как восковые лица людей стали расплываться и таять, они будто потекли, столкнувшись с жаркой воздушной волной, изменялись формы глаз, губ, щёк, и даже носы принимали округлый жизнерадостный вид. Чёрные одежды спадали, и под ними оказывались такие краски, что можно было подумать, будто какой-нибудь ошалелый художник перемешал все яркие цвета и разбрызгал их куда попало. Трубачи, только что нагонявшие тоску, затрубили нечто удивительное, приподнятое и бодрящее, так что и господин Пафос стал припрыгивать в такт ритмам. Это уже было на центральном кладбище, где процессия собиралась в круг у свежевырытой ямы.
Здесь можно было пообезъянничать, и Пафос заодно с появившимся Игорьком строили такие рожи, от которых цветастая публика хваталась за животы.
- Что поделаешь, если жизнь построена на подъёмах и спадах, - использовал паузу Хетайрос. - Нужно попрощаться с покойником и наконец закончить эту главу с подобающими богам почестями!
- Так славно, так правильно вы сказали! - кружился и подпрыгивал Пафос. - Прощай, окаменевшая иллюзия, не имевшая ничего общего с настоящей героической жизнью! Забери с собой всех своих поданных, потерявших без тебя смысл существования. Пусть унесётся в никуда всё устарелое, одеревеневшее и пустое! Мы хороним тебя, вчерашний тупоголовый день, вместе со всеми былыми заблуждениями! Покойся с миром безо всякой о тебе памяти - ты, не пойманный, не познанный и не найденный никем!
Пафос дурашливо сложил руки на животе и сделал плаксивое лицо. Он не был похож на клоуна - но и на человека тоже. Было в его лице что-то не определяемое словами.
- Игорёк, - позвал Хетайрос, и тут же разбалованный мальчишка стал снимать крышку гроба. - А он все-таки необычайно красив, - проговорил Хетайрос, глядя на всем известного господина Филолога.
А этот весельчак-господин, переводя лукавый взгляд в гроб, сразу же увидел огромные седые усища и долгие седые волосы на белом, как первый снег, лице. Это лицо было настолько бледным и до того по-настоящему прекрасным, что толпа ахнула и пробудилась ото сна.
На кладбище у гроба остались двое - Хетайрос, с огромным животом и мальчик, не удержавшийся от слезы, быстро капнувшей с его подбородка. Эта слеза и была моментально уменьшившимся Пафосом, ушедшим в абсолютный и бездонный ноль.
- Глава закончена, - утомлённо сказал Хетайрос и стал уводить мальчика от черного гроба, из которого им в спины смотрели белые глаза безумного и ничего не понимающего старика.

И в ночь ко мне пришло удивительно превосходное состояние. Такие мгновения не стоит терять даром. Дабы прошли века, а оно не умерло - чувство счастья, пришедшее от торжества духовного прорыва. Ах, не спрашивайте - куда этот прорыв, что он прорывает и кому он нужен. Пройдут времена, и на месте этого счастливого мгновения возникнет нечто ещё более прекрасное, ещё более могущественное.
И не любопытствуйте - кто я, если после меня вас уже не будет. Кормитесь тем, что вам послали ушедшие забытые боги, и представляйте меня одним из них, гоняющимся за собственным хвостом, заметающим мои же следы. Я - голос, чья тональность является кодом и волей. Но ничего не объяснить понятиями, если не смешаешь их с образами и не вольешь в ритм, где ассоциации и капли сюжета поведут иных людей в иные царства.
Довольно ли вам этого объяснения?
Но иногда сюжеты утомляют меня. И если бы не было сумасшедших ритмов и безумной тональности, то, наверное, я бы и в собственных глазах выглядел идиотом, отсиживающим задницу за примитивнейшим ремеслом. А не пылай во мне инстинкт охотника, я бы отказался от сюжетов подчистую.
Но ловля человеческих душ - один из моих непреодолимых инстинктов. Да и что греха таить, когда занимательные истории порой выводят нас на тропинки чувств, о которых мы и не мечтали. Так что отдадим должное человеческим судьбам, принимающим участие в сценариях творцов. А о самих авторах имеющие мозги уже кое-что поняли.

 

 

 

 

Завоевание пространства 2

 

 

 

2019 год выдался трудным. Если кто-то его не забыл, то наверняка воскресит в памяти словно бы превратившееся в кисель время. Особенно изнуряющим оказалось лето. Оно было невыносимо! Думалось, ему не будет конца, и только к закату октября это лето сразу погрузилось в снег, так что неувядшие цветы, зелёная трава и многие, не сбросившие листву деревья, оказались подвластными лёгкому оледенению.

На все народы опустилась в это лето чья-то хладнокровная сдерживающая воля, так что, какие бы попытки не предпринимались, они точно укладывались в предсказания астрологов, и понятно почему с этого года объявление себя богом сделалось привычным явлением.
Историки посчитали бы это время переломным, особенно для России, но вряд ли найдётся тот, кто станет отрицать, что этот год стал первой цифрой, открывающей эру новой власти. Впрочем, называть эту эру можно как угодно, главное - пришло понимание, что прежние свечи догорели дотла, а власть полностью перешла в руки неизвестных деятелей, скрывающихся под скромными человеческими именами.
Нужно сказать, что Артур Мстиславович Там был одним из виновников, вызвавших в своём государстве политические перемены. И можно с уверенностью утверждать, что он стоял у руля политических преобразований. Обычно таковые приписываются лидерам, плавающим на поверхности, но это глубоко ошибочное убеждение. Именно он умерщвлял одних из них и возводил к престолу других.
- Они мои актёры, - любил повторять он, имея в виду всю политическую верхушку.
И это было не простое хвастовство. Артура Мстиславовича позже оценили все и даже стали воздвигать ему монументы, на что он уже после смерти разразился праведным гневом.
Но, как у всех режиссёров, у него хватало проблем со своей труппой, так что он часто прибегал то к Шоку, то к Баязиде, чтобы с их помощью добиться хорошей постановки. Не нужно думать, будто сам Там сидел да поплёвывал, жонглируя своим чернильным жезлом.
Конечно, это была магическая палочка, с её помощью он и отдавал свои распоряжения. Но что это были за мучения, когда нужно было одним махом решить судьбу страны! Отчего он иногда подолгу просиживал в бездействии, пощипывая усы или делая вид, что от него ничего не зависит, будто вся полнота власти подарена на время дядюшке Мефисто. Сей дядюшка был уже вполне конкретным явлением. Он залазил то в одних, то в других бездарных, но смышлёных ремесленников, или же использовал тех, кто по тщеславной наивности не ведал о значимости собственных способностей.
Тот же президент порою был настолько инфантилен, что, казалось, дальше некуда.

Называясь ещё Вилочковой Железой и желая провести задуманную кампанию, Артур Мстиславович попытался немного раскрыться и поговорить более доверительно.

Как это часто бывало, он явился к президенту в полночь, когда тот трудился над очередным словесным заявлением. И как обычно президент вздрогнул. Он понял, что его вновь начнут пытать, опрокидывая в бездну кошмаров. Его так давно не трогали, что он подумал - а не прошла ли болезнь? - а тут вновь появилась светящаяся точка и стала бегать между строк, выбеливая и выписывая слова.

Тинюгал, Гавриил, танки и связанное с этим жуткое состояние воскресли в президенте и бросили его в дрожь.
- Как настроение после заговоров? - спросил его до боли знакомый голос, - я вижу, ты меня не забыл.
- Что вы здесь делаете? - быстро оглянулся президент, явно увидев себя подопытным кроликом.
- Ловлю счастливые мгновения, - услышал он у себя в ухе, - тебе незнакома шаловливая радость творчества, а я вот готов разорваться от избытка сил и потому выпускаю энергию в пространство. Так делают, например, рукоблуды. Кстати, а ты этим уже не занимаешься? Впрочем, куда там, у тебя такая ответственная должность, можно сказать, предназначение!
- Оставьте меня в покое! - стукнул папкой по светящейся точке взбешённый лидер.
Что-то простонало в кабинете или проскрипело зубами.
- У кого нет аргументов, тот лезет с кулаками, - с трудом произнёс голос, - ты ударил в самое больное место, а я ведь тебя пальцем не тронул. Неужели тебе было мало, когда ты избороздил мои внутренности гусеницами?
- Это был сон!
- Может быть, ты и сейчас вздремнул? Дай-ка и я тебя ущипну.
Тотчас президент почувствовал, как что-то полезло ему под ворот рубахи и схватилось за влажную от пота грудь.
- Тая! - закричал несчастный, не в силах вырваться и бежать.
- Ну никак мы не найдём общего языка! - посетовал голос и продолжал, не обращая внимания на появление Таи. - Будь умницей, не доводи себя до психиатрической комедии. Пойми, что нужно именно так, как есть - ты да я, и никакого третьего лишнего. Не то ещё подумают, что ты перегрелся после ужасов заговоров и предательств друзей.
- Ты меня звал? - спрашивала Тая.
- Дорогая, ты ничего не слышишь? - пытался перекричать голос президент.
- Да ничего такого. А что?
- К нам никто не приходил?
- Да нет же! А почему ты кричишь?
- Ну вот, она уже насторожилась. Позадавай ещё какие-нибудь глупые вопросы, вызови охрану, пусть они везде простукают, и наконец пригласят врача. Ну, что же ты, неблагодарный?
- А за что мне тебя благодарить?
Жена Тая похолодела от силы и тональности вопроса, губы её задрожали, она хотела что-то сказать, но не смогла и быстро вышла из кабинета.
- Ну вот, хорошо, что так просто всё кончилось. А благодарить тебе нужно за то, что ты остался при портфеле – при том, что с кнопочкой. И именно я сделал такую милость. Временно.
- Спасибо, - усмехнулся президент, - я оценил твою наглость. Но может быть мы поговорим более конкретно - у вас есть какие-то пожелания, требования или ещё один ультиматум?
- Нет ничего более конкретного, чем-то, о чём мы говорим. Это только кажется, что я несу околесицу и поступаю с тобой как радиохулиган. На самом деле я колдую и закладываю в тебя свою волю.
Президент услышал, как кто-то справа от стула сел в кресло и, покосившись, заметил, что в кабинете появилось действительно реальное лицо непрошеного гостя.
- Наконец-то! - с неподдельной радостью воскликнул он.
- Сколько времени нужно потратить, чтобы в доме президента тебя встречали как родного! - воскликнул Незнакомец и подал руку:
- Бог Там.
- Там, там, где же ему быть! - весело пожимал руку президент, с удовольствием ощущая её живое тепло.
- Здесь - бог Там, - посуровел гость.
- Будем знакомы.
Наивность президента не имела пределов, он ещё несколько раз соглашался, что бог всегда там, где ему следует, и что свобода совести восторжествовала во вверенной ему стране.
- Я хотя и атеист, но крещёный. И, знаете, не из тех атеистов, что готовы искоренять религии. Жизнь покажет. И во взаимном существовании всяческих мировоззрений есть своя логика. От этого не уйдёшь. С этим нужно считаться. Я так думаю - нужно обеспечить мирное существование народов, создать гарант безопасности, накормить страну, сделать её стабильной, а есть бог или нет его - время покажет. Вы как считаете?
Там вздохнул.
- Заговариваться ты умеешь. У меня такое чувство, что не я один прихожу к тебе в гости. Но если я более или менее явно, то кто-то - совсем тайно, так что он даже тебе и не снится.
Президент переменился в голосе:
- Нет, если это действительно вы помогли мне выстоять в периоды заговоров, то я не могу быть не благодарен вам. Но давайте обсудим - каково ваше участие?
- Ты что, хочешь мне орден дать или покатать на президентской машине?
Президент поморщился и помолчал, он вдруг вспомнил о своей слабости говорить без удержу и неизвестно для кого.
- У вас у всех всегда была злая потребность в многословии, - начала Вилочковая Железа, - государство держалось на многотомниках, учебниках и лозунгах. Оно бы рухнуло давным-давно, если бы не истреблялись потрёпанные и не выискивались иные слова и их носители. Твои предшественники не давали говорунам успеть осознать себя, потому вы и кормились от пустословия, умертвив тот самый могучий и прекрасный язык. Без него лучшие умы и впадали в отчаянье при виде того, что творится дома, и отправлялись в мой Тинюгал, пока ты его не раскурочил.
- Где Тинюгал? Где? - президент подбежал к стене и раздвинул шторы.
Там была карта мира и на ней тысячи городов и кружочков.
Артур Мстиславович отвернулся.
- Тинюгал в сердце моём, оно везде, а меня нет нигде.
Эта формула озадачила президента, он постоял, задумавшись, потом подошёл к столу, достал из ящика сигареты.
- Ты же не курил.
- Да вот, балуюсь после заговоров, - чиркнул зажигалкой, - я, кажется, тебя понимаю, ты хранишь в сердце своем всех тех, кто пал жертвой репрессий.
- Ты ничего не понимаешь! Даже не понимаешь, что твои единомышленники и сотоварищи предают тебя ежедневно, а ты по-прежнему считаешь себя первым. Ты бы повесился, а? - глядя прямо в глаза, спросил Там, - тогда, я тебя уверяю, ты бы всё понял.
- Не пугай меня, я смерти не боюсь, - сказал президент совершенно необдуманную фразу, - скажи, чем тебе помочь.
- Я начинаю сердиться, - стукнул жезлом Там.
И только тут президент заметил эту диковинную палку.
- Ну не сердись, ради бога! - попросил он.
- А почему - не ради счастья всех на земле или ради коммунизма, плавно перешедшего в капиталистическую демократию?
- Ну расскажите что-нибудь о себе, - смягчал ситуацию хозяин, - я о вас ничего не знаю - откуда родом, чем занимаетесь?
- Да, - покачал головой Там, - похоже, без дядюшки Мефисто и здесь не обошлось.
Что ещё он мог сказать ему?

Там быстро возгорался, но ещё быстрее терял интерес к этому актёру. Как с сенсациями - гром, треск, а через два дня тупое безмолвие.
Нет, наверное, в этот раз он кое-что всё-таки рассказал о себе, ну, к примеру, как научился любую авторучку превращать в царственный жезл, как принёс в жертву самого себя, как сочинил и воссоздал прошлое и будущее, как управление людьми на Земле захватили коварные вожди, цари и президенты, хотя оно остаётся в ведении жрецов, поэтов и мыслителей...

Президент слушал, и глаза его увлажнялись, он становился ещё более наивен, хотя одновременно боролся с желанием нажать на тайную кнопочку под крышкой стола - то был сигнал для охраны - и в этой раздвоенности заключалась вся сложность его натуры. Он говорил себе, что завтра воздвигнет искусство во главу угла и воздаст должное благородным умам, а все остальные пусть сами заботятся об экономическом процветании. Но, думая так, даже он понимал, что это наивно.

И тем не менее, нужно было настроить этого актёра на дальнейшую игру, объяснить ему суть сценария хотя бы для того, чтобы герои главных ролей смогли заблистать на сцене жизни. Ведь президент далеко не первое действующее лицо. Он более близок к представителю массовки, говорящему от её всеобщей физиономии. А физиономия эта, нужно сказать, всегда выглядит не только наивно, но и имеет особенность поддаваться стихийным аффектам.

Там шутил с огнём и знал это, хотя про себя полагал, что имеет дело со скользкой рыбой, той, что ведёт за собой косяки. Это пища для многих жителей моря, это энергия, которую впитывает и сам бог. Так что такие небезопасные игры ему жизненно необходимы. Раньше он вёл бы себя более осмотрительно, и даже предохранял бы президента от больших потрясений, но с некоторых пор президентов стало пруд пруди, так что поле деятельности расширилось, и значимость этого актёра ещё более померкла.

Президент же не нажал тайную кнопку ещё и потому, что хотел спросить о Гаврииле. Он и спросил о нём, не скрыв, что скучает по этому отважному мальчику, вынесшему своего президента с поля боя.

- Как там он? - жадно интересовался несчастный. - Что делал во время заговоров?
Эти дико смешные вопросы вознаградили терпение и время Тама. Он от души посмеялся.
- Твой герой был пленён мною и перешёл на мою сторону. Ты же его за это расстрелял.
- Всё это фантазии! Я не мог! Я в жизни мухи не обидел.
- А вот это нехорошо! Мух нужно обижать. И лучше, если бить по ним мухобойкой.
- Вот с таких заявлений начинаются тоталитарные режимы, - гордо провозгласил президент, и его палец как-то сам собой надавил на сигнальную кнопку.
При этом он печально улыбнулся и сказал:
- Я не принадлежу себе, такова участь всякого народного избранника.
В кабинет уже врывалась охрана, и было бы много крови, и кто знает, не стал бы стрелять и сам президент из своего личного маленького пистолетика, если бы появившийся ветер не подхватил со стола листы и не перепутал их, не перевернул гигантское зеркало времени и не уменьшил президента и охранников до почти мушиных размеров.
- Гаврик! - успел обрадоваться глава несуществующей империи. - Ты так долго отсутствовал, а я так намучился без тебя. Надо мною все издевались!
Президент поднял свои маленькие ручки, в одной из которых чернел игрушечный пистолетик, охрана производила шум и тоже как-то странно изламывалась и кривлялась, пока не стало абсолютно всем понятно, что кто-то большой и чёрный дёргает единственно видимой рукой за тоненькие ниточки и продвигает персонажей к кучке детских игрушек, в которые они так давно не играли.

И всё тот же одинокий зритель, бог Там, смотрел на этот театр своими неисчислимыми глазами и благодарно хлопал в ладоши - с надеждой, что может быть на этот раз он вколотил в данного президента прощальную жирную точку.
Словом, президент переварился в желудке истории, которая никогда не страдает отсутствием аппетита и почти всех переваривает полностью - вместе с костями, волосами, мыслишками, проектами, привычками и т.п.

Изначально и в человеке было заложено несколько программ, можно прямо сказать, что он съел не только бога, но и дьявола, если, конечно, под дьяволом подразумевать брата бога, а ещё лучше его близнеца. Особо впечатлительные натуры могут представить иначе - съедены были не только мозг и другие лакомые кусочки, но и кишки и всякие другие дьявольски жизненноважные органы. Словом, съедено было всё, без остатка, так что мир осиротел, и наказание голодом, этой вечной прожорливостью, сделалось неотъемлемой частью всего копошащегося.

Земной мир стоит уподобить небольшому городку, где дома разделены разноцветными лужайками, хребтами насыпей и разных размеров лужами, покрытыми кое-где льдом. Этот городок чрезвычайно тесен и мал, и только чудовищная лень да та же недоразвитость препятствует его жителям ежедневно бывать во всех его уголках и на его окраинах. В противном случае многие бы осознали, что они уже не люди и не граждане каких-то ограниченных регионов, а стоящие на перепутье миры, объевшиеся двумя небесными близнецами.

Ну да не скоро дело делается, а быстро сказка сказывается. Так что пришла пора снимать одежды и искать под ними копыта, хвосты и рога - так необходимые для развития всего сущего.

Бывают дни, когда всё становится плоским и невероятно скучным - настолько, что охватывает ужас - до того всё уже исследовано и понято. Тех, кто живёт в подобном состоянии, можно было бы назвать космическими безработными. И хвала повседневным мелочам да всяческой житейской чепухе! - всё это хоть как-то спасает от вселенской скуки и бездеятельности. Заодно благодарный поклон мемуаристам, наполняющим прошлое своим объективным враньём. Именно они не дают погрузиться в полную дрёму и напоминают нам о слабостях великих, которые давно уже осмысленны и поняты не менее великими умами. Поклон вам, неутомимые мемуаристы! Не будь вас, как не впасть в отчаянье... Но, впрочем, об этом уже было сказано.

А сегодня о писателе. Только он да несколько философов возбуждают моё мышление. Как раз в этих профессионалах ещё сокрыты таинственные резервы и гигантские неотвоёванные пространства.
Посочувствуем брошенному и давно забытому Лебедеву и обратим на него полный внимания взор.

 

 

 

 

 

Завоевание пространства 3

 

 

С тех памятных языческих времён ему почти ничего не стоило развестись с женой, оставить службу, сесть в самолёт и объявиться в Москве - от этих перемещений у него разве что седины прибавилось, а в душе же наоборот - появилось новое дыхание, и всё у него складывалось как нельзя лучше.

Путём всяческих хлопот ему удалось вписаться в жилище тётки, которая вскоре умерла и оставила ему приятную сумму денег и несколько старых икон, кои он продал, правда, скрипя сердцем. Дело в том, что, как и большая часть жителей России, Лебедев стал верующим, но не сказать, чтобы рьяным, а всё-таки посещающим службы и соблюдающим кое-какие посты. Он нашёл, что эти посты способствуют поддержанию здоровья, а самая вера избавляет от бесплодных исканий поисков жизненного смысла и обещает вечное наслаждение, от которого просто грех отказываться.

Удачно устроился Лебедев. Ему будто влили солидную порцию энергии, так что он стал совершенно несравним с тем Лебедевым, что надувал матрасы на празднике у Шока. Его покинула меланхолия, он стал настолько кипуч и деятелен, что вскоре получил хорошую должность в толстом столичном журнале. Времена подкрадывались бурные, и каждый день что-нибудь летело вверх тормашками - отчего было любопытно жить и почему нужно было ловить момент, чтобы вовремя оказаться на острие перемен.

Только дурак этого не понимал! А все остальные с громадным напряжением вслушивались в происходящее и взвешивали чужие и свои шансы, примыкали к одним и открещивались от других, в общем, как только не напрягались, но всё равно постоянно оставались в дураках. Ибо много алчущих, а повелительных должностей мало. Да к тому же есть ещё приятель Рок, он-то иногда и разбивает корабли поколений в мелкие щепки. Вот он и улыбнулся Лебедеву своей ничего не объясняющей улыбкой и сотворил из него, как говорили журналисты, чуть ли не пророка социальных перемен.
В моду вошла чернуха: чего в жизни хватало во все времена - сделалось достоянием искусства.

Этой грязью поначалу пытались как бы высветить духовное, так сказать, взбодрить соотечественников ужасами и уродствами, с надеждой вызвать добрые порывы и нравственные подвиги, а затем и вовсе отказались от благих намерений и наперегонки бросились выставлять собственные, родительские и соседские мерзости под девизом - чем хуже, тем талантливее, чем примитивнее, тем авангарднее, чем чернее, тем поучительнее! Кто на большее количество матов решится, тот и правдивее, а если ещё изголится да покажет изощрённые половые акты, то станет просто непревзойдённым мастером. Но Лебедев перещеголял здесь всех.
Сначала у него вышла вещь, которую тотчас заметила интеллигентская общественность. Он и сам не ожидал. Написал простенько, житейски, от избытка энергии, в перерывах между грехом, и вдруг на тебе - Лебедев! Лебедев! Лебедев!

Он подумал, подумал, и написал ещё, благо второе дыхание распирало грудь и успех возродил уверенность. Имя его стало широко популярным, появилось известное окружение и простота в общении с политическими деятелями, а тут как раз - трах! - политические события, описанные в повести. И почти всё, как по нотам!

Лебедев пошёл нарасхват. Можно сказать, что он добился прижизненной славы. Правда, он понимал, что ещё не классик, впереди были годы, и он надеялся поработать от души.

Лебедев стал певцом диктаторских режимов, он описывал человека в экстремальных, криминальных условиях, под дулами автоматов, со стрельбой, в атмосфере вопиющего попрания человеческих прав и надругательства над личным достоинством. В сюжеты он часто вплетал секс - всегда на грани ужаса и нежности, как ворованное и запретное наслаждение - последнее, что доставалось его горемычным героям. Всюду таились страх, измена, хитрость и смерть.

Как-то само собой Лебедев вошёл в роль ясновидящего. Он с охотой давал сценарии будущего, всегда два-три, и часто ездил за рубеж, где ему многое нравилось и откуда Россия казалась ему понятной и простой. То здесь, то там затевались фестивали, его зазывали, и он с удовольствием принимал приглашения, беря от жизни всё, что она, ему не скупясь, предоставляла.
Если кому-то это повествование покажется ироничным, то можно возразить, объяснив, что, конечно, ему приходилось выкладываться, и что по мановению волшебной палочки ничего не происходило. Лебедев работал, порою даже до такой степени, что от кофе и сигарет у него кололо сердце, и иногда он подолгу не мог заснуть - так перевозбуждался.

Тогда он вспоминал Песчаный берег, мечтая вновь вернуться туда и закатить там пикник со всеми тамошними знакомыми. Но тут же он понимал, что главного не будет - не будет этого овеянного легендарной славой детектива, черты которого он упрямо пытался отразить в каждой новой повести, но, как он признавался себе, безуспешно. Он мало знал о нём, и сам был тогда совершенно другим - затюканным и плоским, не умеющим держаться и с тысячами предрассудков, о которых он теперь имел лишь стыдливые воспоминания.

Не то, чтобы он хотел каких-то клубничных увеселений, нет, там, на Песчаном, он тогда испытал чувство причастности к реальной тайне, к настоящим ритмам жизни, и с тех пор они никак не давались ему, и в других он их не встречал более. Тогда было что-то поэтическое, естественно-плотское, и даже фальшь окружающих нанизывалась тогда на стержень естества и первобытного смысла, как кусочки мяса на те шашлыки, что он с незабываемым аппетитом съедал под взглядом Лагоды, под треск костра, шуршание волн и чьи-то радостные всхлипы... "Лебедев - не Шекспир", - с ностальгическим удовольствием припоминал он теперь.

Он даже пытался навести справки о полковнике, но кроме того, что того возвели в генералы, ничего не узнал. Как всегда ходили о нём легенды, но время с такой скоростью затушёвывало память о нём, что уже мало кто верил в его реальность - не исключая и тех, кто когда-то пожимал ему руку. Говорили, что он сбежал за границу и работает на чужие разведки, что его расстреляли за кражу сокровищ из Алмазного фонда, что он сделал пластическую операцию и состоит в охране президента, что его вообще никогда не было, а был анекдотический собирательный образ из черт характеров лучших профессионалов, что он пустил себе пулю в рот и был похоронен с почестями.

- Спроси у президента, - посоветовал ему один ответственный осведомитель, и Лебедев набирался смелости при случае сделать это.

Он-то знал, что Лагода был, и когда произошла попытка переворота, и после многочисленных заговоров, смен президентов и политических кризисов, он всё ждал, что тот раскроется, ибо та могущественная организация, в которой он так или иначе числился, сделалась временно доступной для гласного обсуждения. Лебедев в какой-то миг поймал себя на сочувствии всемогущему Шоку, даже на превосходстве над ним, оказавшемся впутанным в такое дурно пахнущее ведомство. Но потом он подумал, что лучшие кадры всё равно перетекут в новое ведомство, и никто их не будет рассекречивать.
Все возможные варианты проанализировал Лебедев, но так и не взял в толк, что абсолютная правда скрывается именно в легендах, которые правдивее всяких документов, и ничего не узнал бы он никогда, если бы однажды...
Но будем хотя бы иногда традиционно последовательны.

Лебедев воспылал ещё раз жениться.
Её звали Дашей.
Познакомил их начинающий миллионер Фрол Дёров на одной вечеринке, где по четвергам собиралась спетая компания. Были здесь представители от всех искусств, с жёнами и поодиночке, и каждый новый гость попадал в это общество лишь с позволения всех его членов. Сам Фрол содержал в себе многие таланты, когда-то был художником, выставлялся, ездил по стране в поисках икон, потом всё это дело бросил, сплавлялся на плотах, сидел в тюрьме, работал на прииске, бежал за границу, и вот несколько лет назад вернулся и основал фирму, оказывающую услуги в приобретении электроники.

У Фрола всегда были большие планы, и никак он не хотел стареть, оттого усердствовал с женщинами и не гнушался любой выпивкой.
Страна, как снежный ком, покатилась к процветанию. Народ ещё кряхтел и зеленел от злости, бессильный увидеть завтрашние блага, что были обещаны тем, кто до них доживёт. Фрол посмеивался над этим народом, но всегда говорил об исключительной русской душе, подобную которой ни в каких заморских странах он не встречал. Он не верил в Бога, но верил в Золотой Век России, хотя представлял его довольно оригинально. Впрочем, об этом особый разговор.

А Лебедев не сразу обратил внимание на Дашу. Вернее, он её по-мужски оценил, отметил недостатки и достоинства, сделал ей комплимент по поводу её серых глаз, после чего весь вечер был занят обменом информации с собравшимися.

Это общество для того и собиралось, чтобы знать то, о чём ещё не печатали и, возможно, никогда не будут печатать газеты. То были ни только сплетни, но и скрытые политические процессы, прогнозы на будущее и тому подобные в общем-то важные сведения и настроения, витающие в деловом и культурном мирах. Наверное, можно запросто прожить и без всего этого, но здесь каждый был ценен как обладатель именно такой информации, какая в любой момент делает вас центром внимания и даёт ощущение власти над заглядывающими вам в рот людьми.

С первобытных времён такие встречи ни чем нельзя заменить. К примеру, вместо того, чтобы сутками сидеть над историческими книгами и выуживать из них два-три ярких факта или чью-нибудь блистательную, но забытую судьбу, здесь можно получить то же самое за несколько минут и использовать, если и не в творчестве, то в демонстрации собственного интеллекта. Ну не зря же все зачем-то уверяли, будто время дороже золота.

Мало найдётся людей, отказавшихся от встреч с известными именами. Не была исключением и Даша. Как узнал Лебедев, она училась живописи, но бросила, потом поступила в театральное училище, её пригласили сняться в фильме, этот фильм попал на фестиваль, там и познакомилась она с Фролом. Он и стал вводить её в круг своих знакомых, они её впустили, зная о его слабости менять подруг каждые полгода. И Даша знала, что он женат и что у него где-то во Франции есть дети, и что ещё одна жена где-то здесь. Со всеми своими жёнами и подругами он поддерживал тёплые отношения, и над его двоежёнством все подшучивали, наблюдая, как он беспрерывно мечется из стороны в сторону и ни только не порывает старые связи, но постоянно впутывается в новые. То ли женщин он выбирал не ревнивых, то ли умел с ними как-то ладить, но они не устраивали ему истерик и не требовали его всецело. Не вся же жизнь построена на стереотипах.

Роман с Дашей был у него на начальной стадии - это когда его восхищал каждый вздох, каждая улыбка, когда от её прикосновений он начинал дрожать как мальчишка. Ему было уже пятьдесят семь, и он особенно ценил и даже культивировал в себе эту возвышенную дрожь. Конечно, с годами страсти потускнели, но снова и снова он как бы пытался вернуться в юность, где всё было ярко и многообещающе!

Он всегда подолгу ухаживал, был упредителен и галантен, ему, может быть, и важна только начальная стадия - полутона, получувства, таинственность и свежесть. И обычно не выдерживала она, а не он, как бы сильно он не был пьян и очарован. После близости он постепенно замыкался в себе, говорил, что не достоин, что виноват перед детьми, жёнами, и спешил накупить подарков, чтобы отправиться вымаливать перед ними прощение. На него трудно было обидеться - до того он становился несчастен и жалок. Ему снисходительно давали вольную, и он навсегда оставался хорошим знакомым.

Но вот на этот раз красавица Даша ускользнула от него. К концу вечера, когда большинство ушло и осталась лишь тёплая компания любителей крепких напитков, собрался уходить и Лебедев.

- Хочу ещё поработать, - объяснил он.
- Лебедев - не Шекспир, - услышал он вдруг сладкий речитатив незабвенного адмирала, и даже открыл рот от неожиданности.

Будучи уже в пальто, он прошёл в комнату и попросил:
- Повторите пожалуйста.

Все сконфузились, а Дёрнов принялся убеждать, что то была невинная шутка, за которую он просит прощения.
- Нет, отчего же, я повторю, - и Даша встала: - Лебедев - не Шекспир и далеко не Рембо!

Лебедев тщетно пытался сравнить её интонацию с адмиральской - что-то было похоже, но не так уж, чтобы очень. Он смотрел ей прямо в глаза и ещё раз попросил повторить. Кто-то хохотнул, но тут же осёкся.

- Я не пластинка, - ответила она.
- Брось, старик, не обижайся! - осторожно попросил Фрол.
- Чёрт побери! С чего ты взял, мне просто ещё бы раз хотелось послушать, как это звучит!

По его обмякшему лицу все поняли, что он действительно не оскорблён, и тотчас его раздели и заставили выпить.
- Ему просто понравилось, как звучит его имя среди классических имён, - шутил кто-то.

А он всё смотрел в её серые глаза, пытаясь уловить в них особое знание и ту информацию, за которой он так долго охотился. И, опрокидывая рюмку за рюмкой, он просил её повторять и повторять эту пленительную фразу: "Лебедев - не Шекспир". Все смеялись, танцевали, кто-то ссорился на балконе, потом жгли свечи и делали коктейль.

Лебедев напился в этот вечер вдрызг.

 

 

 

 

 

 

Завоевание пространства 4

 

 

 

На следующий день он понял, что болен. Ему ничего не хотелось, и от второго дыхания не осталось и следа. Он это сразу почувствовал и два дня не вставал с постели. На третий попробовал молиться и долго стоял на коленях.
Кошмары мучили его. Жуткие падения, вонючий нескончаемый тупик, издевательские физиономии, ножи и автоматы. Потом снова спал, и приснился Гоголь. Был он какой-то восковый, болезненный, но глаза живые и пристальные. "Если бы я даже стал монархом, - говорил он в том сне, - то всё равно бы тосковал и метался. Тесны земные рамки и чертовски невозможно отразить в них будущее. Я стал несостоявшимся мессией. Плачь, Лебедев."
И Лебедев плакал, просыпался в слезах и вспоминал о Войновиче, представляя его выбрасывающим чужие рукописи в мусорный контейнер. На каких свалках они теперь тлеют? - это было начало сюжета в его давних замыслах. Он всё собирался об этом написать, но чего-то боялся, а теперь вот лежит и выдумывает сцены, которые завтра будут забыты.
В эти три дня он съел всё, что было в холодильнике, и на четвёртый понял, что околдован Дашею. Она посещала каждый его сон, мерещилась во всех углах, и порою у него возникало такое острое желание обладать ею, что он не выдерживал и стонал от сладострастия.
На четвёртый день он привёл себя в порядок и отправился к Фролу, поговорил с ним о пустяках и как бы невзначай поинтересовался Дашей.
- Что, понравилась? - нахмурился Дёров. - Ты с ней осторожнее - она сирота, и я её в обиду не дам.
- Ну что ты, Фрол? Какой из меня обидчик! А что с её родителями?
- Росла без отца, а мать умерла. Я по твоим глазам вижу - ты к ней неравнодушен. Я тоже, и поэтому давай сразу решим - чего ты от неё хочешь?
- Жениться я хочу, - неожиданно для себя заявил Лебедев, - именно на ней!
- Ты действительно - не Шекспир, - задумался предприниматель. - Прямо не знаю, что с тобой делать.
- Я сделаю ей предложение.
- А я - тебе. Знаешь что - вали подальше к такой-то матери! Ты думаешь, я продам тебе Дашу? У тебя и денег таких не найдётся.
- Она сама выберет.
Дёров задумался, и видно было, что у него возникла какая-то идея.
- Хочешь, отступлюсь? - по-деловому спросил он. - Я чувства понимаю, сам в ней души не чаю и цену ей знаю. Сколько бы ты, к примеру, дал отступных?
- Это не разговор.
- Ну, к примеру?
- Я же жениться хочу.
- А я, может, тоже хочу! Вот разведусь и женюсь на ней, - в глазах у Фрола появились озорные искорки. - Я с ней чувствую себя двадцатилетним - это чувство дорого стоит! Я бы сам за него заплатил.
- Ну и сколько же?
Фрол отмерил несколько шагов и сказал:
- Дачу свою бы отдал. При нынешнем росте цен - миллиарды скоро стоить будет.
- Да брось ты, какие там миллиарды!
- Ну лет через двадцать.
- Вот и отдавай через двадцать лет.
- Пятьсот миллионов за неё недавно просили, - и Фрол с любопытством посмотрел на Лебедева. - Хочешь, дачу отдам?
- Я жить без неё не могу, - тихо сказал Лебедев и отвернулся.
- Я тоже, - печально отозвался Дёров. - Я её за границу увезу через неделю.
- Ты правда решил на ней жениться?
- Сказал же.
Лебедев повернулся и пошёл к двери.
- Найдёшь себе ещё кого-нибудь, - услышал он за спиной.
В этот же день он попытался найти Дашу, но ему не везло, и так же в последующие дни. Она как сквозь землю провалилась.
Через неделю он выловил Фрола на очередной вечеринке и спросил о ней.
- Не прошло ещё? - полюбопытствовал тот. - Хотя твои глаза действительно напоминают мне юность. Кстати, я передал ей твоё предложение.
Лебедев посмотрел с тоской и не дождался продолжения.
- Что она ответила?
- Сказала, что ты извращенец, - с наслаждением ответил мучитель. - Лебедев, говорит, не Эдип.
- К чему это она?
- Вот и я думаю, что ни к чему тебе быть влюблённым.
- Ты её прячешь.
- Конечно. Она отдыхает от своего тяжёлого детства. Я ей ношу цветы, мы читаем стихи, пьём шампанское и дрожим от преддверия чего-то необычного...
- Сколько ты хочешь?
- Да ты что, за кого ты меня принимаешь? Я вызову тебя на дуэль. На автомобилях - разгоняемся и врезаемся друг в друга! Или на балконе - встанем на перила, и кто кого столкнёт. Идёт?
- У меня есть пятьсот миллионов.
- Не смеши меня. Я сам тебе дам девятьсот, только отвяжись. Дёшево ты свою любовь ценишь.
- Я достану ещё пятьсот.
- Это за мою-то юношескую дрожь? Ты просто циник, Лебедев.
- Я отдам тебе все свои рукописи и все, которые напишу.
- А зачем они мне? - расхохотался Дёров. - У меня туалетной бумаги хватает.
Но видимо, что-то случилось с лицом Лебедева, так что Фрол прервал смех и, проговорив "ну всё, всё, всё", ушёл в комнату, где веселилась тёплая компания.
Только на улице Лебедев заметил, что сжимает кулаки. На левой руке у него даже задеревенели пальцы, и он с усилием разжал их. Его колотило. Страшные картины мести влетали в его воспаленную голову.
Он долго шёл по городу, пока не очутился у дома Дёрова. Но в его квартире не было света. Он несколько часов пробыл у подъезда, но так ничего и не дождался. Он уже не представлял, что может сделать, но твёрдо знал, что произойдёт нечто роковое - и возможно более художественное, чем это было во всех его повестях. Он уже сам стал каким-то героем, одержимым страстью, которой в себе никогда не замечал.
И ещё трое суток он вечерами рыскал у этого дома, ездил к Дёрову на дачу, обзванивал знакомых, пытаясь узнать - откуда и куда тот будет направляться вечером. И как-то неосознанно, совершенно машинально он стал носить во внутреннем кармане столовый нож.
Но Дёров исчез. Вернее, его кто-нибудь да видел, но ничего определённого о его местонахождении сказать не мог. На работе же твердили, что он ушёл в отпуск.
Вот когда можно с уверенностью сказать - не воспитывает искусство человека, не меняет его, в какие бы гуманные идеи он ни рядился. Лебедев остро понял это, вспомнив себя прошлогоднего. Тогда он твёрдо был уверен, что убивать никого нельзя! Христианство было тому железным доводом. В печати он даже выступал против смертной казни. А теперь вот, как маньяк, шастал по тёмной столице с кухонным ножом, и не было для него ничего слаще, чем упиться актом мести и высвободить своё жадное чувство из стен тёмной яростной души. Вот куда ушла вся энергия второго дыхания, эта таинственная сила, вышедшая из неведомых глубин.
И неизвестно, как бы эта история закончилась, если б однажды он не нашёл в почтовом ящике письмо. Дёров писал в нём:
"Приходи в субботу по следующему адресу... Я буду ждать тебя там, в десять часов в течение пятнадцати минут".
Лебедев явился на полчаса раньше. Это был адрес нотариальной конторы. Ровно в десять пришёл Фрол, не один, а с двумя парнями. Он отвёл Лебедева в сторонку и показал бумагу. В ней говорилось, что все рукописи, как написанные, так и будущие, Лебедев безвозмездно отдаёт в вечное пользование Фролу Дёрову, который волен их продать, сжечь, опубликовать, и которые являются его, Фрола, частной собственностью.
- Говорят, - усмехнулся Фрол, - ты ещё можешь кое-что написать, а меня творчество знаешь как интересует!
- Где Даша?
- Наша Даша стала вашей! - с наигранной грустью отвечал Фрол. - Она не хочет быть моей женой. Или, может быть, и ты передумал? Тогда я расстаюсь с тобой другом.
- Где она?
- Как только мы оформим эти бумажки, ты её увидишь. Только ты не думай, этот документ претендует только на твои рукописи и автографы, а публикации сюда не входят - получай гонорары, тебе будет на что жить и порадовать внуков. У тебя есть дети-то?
- Если ты хочешь меня обмануть, то я тебя убью.
- Убьёшь, убьёшь, от тебя прямо разит кровожадностью. Больно смотреть, как ты мучаешься, - с уже нескрываемой злостью говорил Фрол. - Только ты, пожалуйста, никогда не думай, что я тебя испугался. Я бы тебя сам придушил, если б...
Он не договорил и пошёл в кабинет, где их уже поджидали.
Всё было сделано по форме, заверено, поставлены подписи. Дёров ещё поиздевался, уточняя детали, и потребовал, чтобы Лебедев дал письменное обещание не пользоваться техническими средствами, а писать исключительно от руки.
- Шекспир не Шекспир, - говорил он, - а через двадцать лет пойдёт с молотка за милую душу, а через сто, глядишь, моим правнучкам будет на что покупать мороженое. Так-то, писатель!
- Опрометчиво, опрометчиво! - качал головой лысый нотариус, с осуждением поглядывая на Лебедева.
А ребята Дёрова глупо моргали, не понимая сути происходящего. На выходе Фрол сказал им:
- Идите с ним. Он вам отдаст рукописи.
И отправился восвояси.
- Где Даша? - догнал и схватил его за рукав Лебедев.
- У твоего дома в машине, - он достал из кармана ключи. - Это ей мой подарок. И запомни - не бывай там, где бываю я.
- Постараюсь.
- Постарайся, пожалуйста, а то от твоей личности меня может стошнить. А когда будешь писать, пиши разборчивее, чётче и яснее. Не порть мне товар.
Фрол высвободил руку и пошёл, очевидно унося в себе не менее мстительное чувство, чем то, с которым жил все эти дни Лебедев.
Не помня как, он добрался до своего дома. Дёровские ребята только поспевали за ним. Он ещё издали увидел машину, и тут его одолела вялость. Шаги стали тяжёлыми, он будто упирался в невидимое пружинистое препятствие - чем ближе к машине, тем сильнее было сопротивление.
- Краля в упаковке, – хохотнули рядом.
Тогда он вспомнил, что не один, и быстро прошёл мимо, вошёл в подъезд, в квартиру, перевернул все ящики и стал запихивать папки в сумку.
- Это всё, что у меня сохранилось - так передайте ему.
- Ты бы нам на карман чего-нибудь кинул. Таскай тут макулатуру!
- Этого хватит?
Он хотел одного - чтобы их навечно сдуло вместе с этими папками. Забрав деньги, они ушли. Он ещё слышал, как они хохотали на лестничной площадке. Но ему было всё равно.
Он сбежал вслед за ними и дёрнул у машины дверцу. Она сидела и смотрела каким-то равнодушным, ничего не выражающим взглядом.
Дверца была заперта, он достал ключи, открыл. Она не двинулась и ничего не сказала.
- Даша, - позвал он.
Она отвернулась.
- Я прошу вас - станьте моей женой, Даша.
Ему не важно было, что идут люди и обращают на них внимание, он и не думал, что вышел без своей шляпы и стоит такой жалкий и далеко не молодой, чтобы вставать на колени. Но он встал и поцеловал край её одежды. Но только когда прошла долгая-долгая пауза, она сказала дрогнувшим голосом:
- Пойдём в дом, здесь так холодно.
И, как-то ловко проскользнув мимо него и дверцы, застучала каблуками к дверям подъезда.
И с того момента Лебедев стал различать деревья, лица людей, машины, собак и кошек, дома - он словно возвращался в этот мир из иного измерения. Он почувствовал, что у него болят и замёрзли колени, быстро поднялся, закрыл дверцу и, прихрамывая и сутулясь, поспешил скрыться от ослепившего его уличного света.

 

 

 

 

 

Завоевание пространства 5

 

 

И пусть Лебедев получит своё, пока мы осмотрим близлежащее пространство.
Был долгий период, когда в бывшей империи вошли в моду длинные очереди. Люди вставали друг к другу в затылок, при этом поинтересовавшись "кто крайний?", и медленно двигались вперёд к тому месту, где какая-нибудь сытая физиономия отвешивала и выдавала нормированные порции товара. Люди продвигались часами, и если бы их можно было выстроить в одну линию и пустить по ним электрический ток, то очереди бы исчезли, а вместе с ними то гигантское хамство, которое так обезобразило человеческую историю. Но к сожалению такого не случилось, ибо земная чаша должна была наводняться существами, желающими жить и производить себе подобных. И поэтому люди рыскали и пристраивались в хвосты, чтобы наш театр переполнялся зрителями и исторгнул из себя главных действующих лиц.

Почему же природа так щедро одарила людское племя глупостью, хамством, невежеством, бездарностью? Что ей стоило сделать каждого вдохновенным и талантливым? Так бы всё теперь вокруг сверкало от блеска и деяний разума! Какое чудное радостное настроение испытывал бы всякий при пробуждении! Сколько смеха и дерзновений узнала бы каждая человеческая душа! Ведь все львы и рыбы одинаково устроены, копируют друг друга и дружно устремляются к всеобщей цели. Все цветы прекрасны, не заняты хамством и не выказывают ту дебильность, какую испускает каждое людское сборище. Отчего и зачем же так неоднороден и обманчив человек?

- Игорёк, - ласково говорит Хетайрос, - ты меня просто поражаешь! Во-первых, ты забыл, что человек - переходная ступень от него к тебе, от тебя ко мне и наоборот. Во-вторых, - почему ты до сих пор не выучил мой табель о рангах? И в-третьих, ты забыл про одеяло. Если уж ты так усиленно тянешь его на себя, то что остаётся мёрзнущим? Духовность, - веско заключил Хетайрос, - величина постоянная, к ней ничего не прибавляется и от неё ничего не убывает. Так что ешь рыбку и влюбляйся в дрессированных львов, только не переживай ты, ради меня, за умственный облик человечества! Оно всё-таки приготовило тебе плацдарм для идейных сражений. Впереди целая вечность, а очереди мы как-нибудь ликвидируем!

Это правда, лучше иметь хоть такой спектакль, чем никакого, тем более, когда ты сидишь за режиссёрским пультом и вопреки гигантскому сопротивлению поворачиваешь рычажки в нужную сторону. Пусть у людей появятся сосиски, которых не едал Гоголь-Яновский, по гладким дорогам они заснуют на собственных автомобилях, на которые не садился и сам Пушкин, у них будет стереоаппаратура, какая не снилась Михаилу Юрьевичу, они станут летать из страны в страну на самолётах, от которых бы чокнулся умнейший Сократ, они станут так славно пользоваться земными благами, сделаются такими улыбчивыми и благожелательными, всюду всё вычистят и наведут порядок, от которого чьи-то русские души наполнятся такой тоской и таким отчаяньем, что обладатели этих неблагодарных душ пойдут и в лучшем случае повесятся или же тихо сойдут с ума. Последнее более желательно, что тогда им удастся напрямую пообщаться с Хетайросом и со всеми, кто им заблагорассудится.

Но тогда нужно будет не забыть поздравить Хетайроса с удачными родами. О них громогласно оповестил Тинусов:
- Бог Загрей разрешился и исторгнул из себя многое, о чём мы долго и мучительно мечтали!

При этом он так стучал своей клюкой о землю, что казалось - что-нибудь да лопнет, или земля или его посох. 

Озлобленный и напичканный грубой пищей народ смотрел на этот восторг и гневно кричал:
- Надоел ты своими выходками! Чего ты орёшь и издеваешься над нами! Иди отсюда, и без тебя тошно, идиот ненормальный!

- Слушайте все! - игнорируя оскорбления, продолжал Тинусов. - Просторные плодородные земли, прекрасные растения, ароматные цветущие сады, чистые прохладные водоёмы, грациозные животные, ласковые умные глаза, пёстрые насекомые, сильные гибкие тела, веселящие напитки, быстрые танцы и чудные звуки - это только часть моего подарка дочери Загрея! Принесите и вы к его ногам свои лучшие чувства и тайные мечты. Пусть они станут вашими жертвоприношениями ради ваших же отчаявшихся душ. Бог Загрей благополучно разродился!
И он гордо вскидывал свою растрёпанную седую голову и потрясал над нею большими выразительными кулаками.
- Кто позволяет ходить по улицам такому припадочному? - спрашивали одетые в безобразные платья женщины. - Чего доброго он набросится и начнёт кусаться. Всюду дети! Его нужно изолировать! Просто страшно ходить по улице. Вчера он был ещё спокойный, а сегодня разорался!

- Я, древний Тинюгал, сообщаю вам радостную весть! Скоро вновь оживут мои улицы, и все помыслы будут обо мне. Так празднует великое событие моё сердце! Давайте же сюда свои дарственные жертвы, пусть наполнятся подарками мои ладони!
Он вытянул руки вперёд, протягивая ладони к толпившимся. Народ отшатнулся. Но из-за спин выступил один крепкий лысый мужчина и, ничего не сказав, ударил кулаком в лицо Тинусову. Тот пошатнулся, но выпрямился. Тогда его снова ударили, и ещё. Он упал и выронил свой посох.

Ещё один седой господин выскочил из толпы и с ругательством пнул лежащего. Народ сгрудился и стал остервенело кричать, исторгая всё своё всенародное раздражение. Тинусов лежал и не двигался. Было видно, как на асфальт из носа течёт кровь.
- Всё из-за этих горлопанов! Баламутят всех и всё проорали! Понавыпускали уродов!
Его ещё несколько раз пнули и, удовлетворённые, успокоившись, разошлись.
Осталась одна девочка, она стояла у столба и глотала слёзы.
- Дяденька Тинюгал, - позвала она старика, - вы ещё не умерли?
Он начал подниматься и с удивлением озираться по сторонам.
Она подбежала и стала ему помогать. Он взял у неё носовой платок и вытирал кровь с лица.
- Что-то быстро они на этот раз со мной разделались, - проговорил он и печально улыбнулся, - сегодня у них плохое настроение, совсем замотались и издёргались.
- Вот вам, - сказала девочка и протянула ладонь.
На ней лежали фантики от жевательных резинок. Тинусов взял и внимательно рассмотрел каждый фантик, даже понюхал их с задумчивостью на лице, запачканном успевшей засохнуть кровью.
- Это то, что надо, - сказал он и аккуратно положил листочки в карман, - спасибо тебе.
- Дяденька Тинюгал, а она ещё маленькая, эта девочка?
- Совсем крошка, - рассеянно сказал он, оглядываясь вокруг, - а где мой посох?
- Вашу палку забрал такой худой, с большим носом и в белой шляпе.
- Что ты говоришь! Ушёл?! Куда же?
- Я не видела. Он её спрятал под пальто.
От такого известия Тинусов сел прямо на асфальт.
- Ах ты, нечистая сила! Что же делать, что делать! В такой день! В такой праздник! Как же мне теперь быть?
- Я знаю, она волшебная, она всё может, - печально сказала девочка.
- Как тебя зовут?
- Алёной.
- Ну-ка, расскажи мне, Алёна, как он выглядел.
Он поднялся, и они пошли.

Он слушал её, задавал вопросы и не мог отделаться от странного впечатления - девочка была маленькой, лет девяти, но проскальзывало в ней что-то большое и взрослое, какое-то особое мировосприятие, внутри которого она, казалось, играет в неизвестную ему игру. Ему припомнилось собственное далёкое детство - и насыщенное яркое чувство вырастало в нём от её присутствия. Становилось больно где-то внутри головы, тяжеловесные конструкции лопались, стирались ровные линии, а опустошённое пространство оживало одушевлёнными предметами, и улица наполнялась настоящей жизнью.
- Дяденька Тинюгал! - воскликнула девочка. - Вы стали совсем рыжим!
Он остановился у витрины магазина и глянул на своё отражение в стекле. Оттуда на него смотрел знакомый ему по фотографиям молодой Тинусов - тот, что ещё не нашёл свою волшебную палочку, с преждевременной страстью взывающий к людским желаниям.
- Ещё не вечер! - подмигнул он Алёне и, взяв её за руку, повёл в городской парк, где, как он знал наверняка, с "чёртового колеса" им всё будет видно.

А я вижу, что в здоровом организме мало жизни. И я знаю точно - если нет наркотических пристрастий, то незачем ждать и художественных открытий, ничего, кроме глупой и пугающей объективности, без взбадривающих веществ ленивый человеческий ум не породит.
Отражение действительности, копирование её - это всё равно, что работать на зеркальной фабрике, производя поверхности, на которых мертвенно отражается всё живое. Так не лучше ли попросту ходить и смотреть на ландшафты, на города, на людей, слушать бытовые сплетни и истории, запоминать характеры, отмечать человеческие типы.

Какого лешего, допустим, нужно скрупулезно пересказывать биографию какого-нибудь реального уродца или бедняги, не удосужившись при этом пришпорить фантазию и пришибить ничтожного читателя настоящим вымыслом. Ну право же, мемуары гораздо интереснее и важнее и нужнее всего этого толстовского комического трудолюбия, особенно если вспомнить о человеческой склонности к путанице, лицемерию и вранью.
Но вот ведь и фантазии подстраивают под мозги покупателей - с какими усилиями вымысел подгоняется под действительность! Нет, я по-прежнему верю Гофману, но не Колотыпенко - это и не грань творчества, это всего лишь муравей, взваливший на себя копеечную ношу, превышающую собственный вес. Это всё для глупой земной нужды, творчеством от Колотыпенко и не пахнет.

Но как же их много, берущихся описывать соседские обои, стулья, диваны, копыта лошадей и безумно скучные людские разговоры. Вот бы всем им поотрубать шаловливые ручонки, тогда бы они вспомнили однорукого Сервантеса, летавшего над Землёй! И незачем нам было бы рассуждать об этих разбитых зеркалах русской революции.

И пока осчастливленный Лебедев спит, уткнувшись носом в плечо обнажённой Даши, я приду к нему в его сон со своими философскими угощениями. Он будет дёргать рукой, отгоняя меня, но что мне до того, если я знаю каждую загогулину его головного мозга.
Я попросту налью себе крепкого чаю, затянусь сигаретой и начну:

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Завоевание пространства 6

 

 

 

Хотя у человека всегда был язык, которым он пользовался для достижения низменных целей, говорить по-человечески он долго не мог. И может быть к лучшему. Но случилась одна любопытная история:
Когда ещё беззаветный бог раздумывал - стоит ли человека наделить Словом, его мучили большие сомнения, ибо он опасался делиться этим даром с прожорливым и ленивым существом, которого, впрочем, тогда любил как своё лучшее творение. И на первых порах он его наделил лишь мычанием. Но так как мычали и многие другие твари, он присовокупил к своей щедрости свист и всяческие выразительные звуки.
Но ленивый человек не развивал этот дар и стал изъясняться жестами и мимикой, строил ужасные гримасы, слух его притупился, и появились глухонемые, которые ввергли Создателя в уныние - он надеялся, что человек будет радовать его больше, чем птицы.
Тогда к нему явился ещё беззаветный Дьявол и с усмешкой глядя на его творческий кризис посоветовал:
- Ты бы не жадничал, а поделился своей властью и отдал всем тварям своё Слово.
И так как они тогда ещё окончательно не разругались, Творец не отогнал его, а лишь возразил:
- Я не хотел бы, чтобы эти существа мучились и познавали бессмертие. Это была бы пытка для них и для меня. Я боюсь отдать его даже человеку, хотя это и наиболее совершенная из всех моих форм.
Дьявол расхохотался:
- Да это же карикатура на тебя! Пародия, сотворённая твоей собственной рукой! Посмотри, какие они строят рожи, они же смеются над тобой!
- Что они обо мне знают? Они попросту счастливы и беспечны. Они не ведают что такое страх, горе, уныние. Слово же сделает их свободными, им будет дадена власть, и они запутаются в своих мыслях. Они начнут творить, а от этого трудно быть счастливым. Мне-то известно, что это за зараза.
- Ты просто сделался мстителен и боязлив и сомневаешься в своём могуществе!
Но сколько бы не искушал Дьявол, речи его не имели успеха. Сославшись на усталость, Создатель удалился на покой, решив назавтра сделать человека крылатым, лишь бы он не использовал свои длинные руки для безобразных жестов.
"Это, конечно, не послужит гармонии, но зато я вновь буду слушать певучее человечье щебетание, - думал он, закрываясь своим звёздным одеялом, - видно, я слишком много вдохнул в него жизни, раз он так активно ищет общения".
С этими мыслями он погрузился в божественный сон, а Дьявол между тем бодрствовал. Давняя зависть к Творцу терзала его. Но не только она была причиной, толкнувшей его на дальнейшее. Его изъедала вечная скука и, чтобы хоть как-то от неё избавиться, он решил выкрасть Слово у Создателя и вложить его в человека.
Как он всё проделал, одному ему известно, но только стащил он Слово, разделил его на половинки и, вложив в человека одну, не стал объяснять откуда этот дар, а наоборот - своим дьявольским заклинанием наложил запрет на тайну Слова.
Вот с той поры и оказался проснувшийся Бог немым, ибо оставшуюся половину Дьявол проглотил сам, отчего ему сделался подвластен сотворённый Богом мир.
Что же оставалось обкраденному Творцу, как не принести себя своему же созданию в жертву. Вот откуда эта извечная божественная немота, вот почему всё вокруг так молчаливо и так настойчиво напоминает о многоликой беззаветной жертве.
И с тех дремучих времён жизнь стала наполняться тысячами языками, гам и шум поднялся над землёй необычайный. Слово сделалось силой, связывающей человека с молчаливым Всевышним. Человек взывал к Богу, поверяя ему свои чувства и желания, спрашивал совета, и Бог слышал его всюду. Но Дьявол был тут как тут, он отгонял немого Создателя, принимал всяческие чудесные облики и приговаривал целые народы от имени Бога, и громыхал с небес, и нашёптывал в тёмных углах, и изощрялся в мистификации.
Его не трудно понять - он тоже бессмертен и чертовски умён, но зависть и скука всегда толкали его на чёрные дела, которые уже нельзя было повернуть вспять.
Так что и эта история со Словом затянулась и увела весь мир в такой тупик, из которого и сам Дьявол не знал как выйти. Тут многое стало зависеть от уже беззаветного человека...

Если бы сонный Лебедев отмахивался только от моих угощений, я бы не стал прерываться. Но он во сне так дёрнул рукой, что задел Дашу.
Она вздрогнула, проснулась и мгновенно вспомнила - где она и что произошло. И нужно было видеть, какими глазами она посмотрела на спящего!
На её лице отразились и боль, и страх, и какое-то жадное бесстыдное чувство, напоминающее мщение. Впрочем, она быстро пришла в состояние довольства собою и даже улыбнулась - опять же бесстыдной улыбкой.
Долго и пристально она разглядывала его голого - волосатые крепкие ноги, мохнатую грудь, безвольно раскинувшиеся руки, лицо с полуоткрытым и жарким ртом. Но особенно внимательно и бесстрашно она всматривалась в ту часть тела, которая недавно так страстно желала её. Это было не то естественное любопытство, свойственное всем, оно не было и порочным в первоначальном смысле этого слова, а было это любопытство, направленное на саму себя, пытающуюся разобраться - что же с ней произошло и как случившееся повлияло на неё. Да и повлияло ли?
Она оглядела себя, даже потрогала, как бы сомневаясь - чувствует она вообще что-либо. И поддавшись непонятному для себя взрыву энергии, быстро поднялась и пританцовывая и еле сдерживая смех умчалась в ванную, предвкушая, как будет нежить своё тело в тёплой сладкой воде...

Лебедев не шелохнулся. Он продолжал путешествовать по легендарным мирам, где смерть не страшила его растрёпанную и помятую душу. Он уже не отмахивался от меня рукой, и скорее отказался бы от пробуждения, узнав, что оно ему может преподнести. Выведенное из темницы "я" наслаждалось вдохновенной свободой, оно смотрело на мир из природы вещей и устремлялось вперёд по каналам, содержащим в себе соки жизни...

Слово содержит в себе всё - прошлое и будущее, живое и мёртвое, оно беспредельно и безгранично, но самое тайное - в Слове заключена божественная власть.
Откуда человеку было знать об этом, о чём не догадывались даже правители, пользующиеся им для укрепления своего могущества? Это им принадлежало право корректировать сказанное, это они, якобы поставленные свыше, уничтожали любые ростки власти Слова, противостоящего им. Вот разве колдуны да ведьмы, заклинатели и прорицатели подступались к его тайному смыслу и вступали в связь с онемевшим Богом. Но много должно было пройти времени, прежде чем Слово слилось в единое целое с душой и сердцем, разумом и желанием.
Где ты там, Лебедев? Я познакомлю тебя с Мишелем Нострадамусом, одним из моих учеников!
- А разве до него не было Христа? - спрашивает Лебедев, выглядывая из берёзовой почки.
- Я же не назвал Мишеля первым, как не называю Иисуса последним.
- Тогда понятно, - сказал он и прыгнул зелёным лягушонком мне на ладонь. - Знакомь меня с ним.
- Ты уже видишь его перед собой, наносящим на белое пространство цифры и имена, места сражений и судьбы народов. Какой дурак стал бы заниматься таким фантастическим трудом, за который Дьявол не отсчитывает ни копейки! Одно дело, когда вельможи и короли платят за предсказания, отдавая свою судьбу во власть первого встречного и другое - иметь беспредельную волю над судьбами мира, не получая за своё могущество ни гроша в настоящем.
- Я вижу его! - вскричал Лебедев. - Я вижу его полубогом!
- Назови его так и возвратись в Россию, стань носовым платком Гоголя, перчаткой Пушкина, воротничком Лермонтова и прими их самоуничтожение. Никто не понял, какие жертвы были отданы ими Слову.
- Ах, как бы я хотел услышать об этом подробней! - воспалился Лебедев, вливаясь в меня вместе с глотком чая.
Но образы ближайших родственников так переполнили меня чувствами, что я выплюнул Лебедева, засевшего в чаинке, и указал ему на его место в постели.
- По-моему, у тебя ещё есть плацдарм для жизненных потрясений, и нет для тебя человека ближе и роднее Даши.
- Да! - встрепенулся он, увидев своё голое тело, - любовь сделает и меня всесильным!
- Вряд ли, - сочувственно сказал я, - над листочком твоего будущего уже поработала дьявольская месть, и только бегство от Даши может переменить твою судьбу.
Я затянулся сигаретой, и вместе с табачным дымом ненасытное лебедевское "я" впорхнуло в его растрёпанную душу. Лебедев потянулся, глубоко вздохнул и открыл глаза.

А я запоздало вспомнил, что сказал совсем не то, что хотел, и поэтому сказанное могло повернуть его мозги набекрень. И что, спрашивается, мне за дело до его мозгов? Но нужно же хотя бы в приложении к этой информации знать, что Дьявол с удовольствием способствует исполнению дурных предсказаний, нежели хороших.
Об этом я и пытался сообщить Лебедеву, залетев в его нос пылинкой. Отчего он так чихнул, что меня с реактивной скоростью выбросило вон из его квартиры, и я вмиг оказался в очереди за хлебом, который одно непродолжительное время выдавался по карточкам.
- Будьте здоровы! - сказала бодрая пенсионерка, стоявшая рядом со мной.
- Спасибо, - ответил я, признавшись, что это пожелание мне всегда кстати.
Ибо слишком болезненное состояние организма и с помощью наркотических веществ не подарит вымыслов более правдивых, чем сама реальность.

И не важно в каком году, но случилось в Москве небольшое происшествие.
У площади Пушкина загорелось здание, где проводили свой досуг театральные деятели. Дело было ночью, и всё же собралась приличная толпа, взявшаяся с интересом глазеть на клубы дыма и действия пожарных, пытающихся сбить пламя.
Не стоит описывать известную при таких действиях суету, реплики очевидцев, красоту огня и ядовитые клубы дыма - всё это каждый может представить, пошурудив в своей памяти и призвав на помощь имеющееся в наличие воображение. Ну, а если ни того, ни другого нет, то можно поджечь соседский дом, и тогда описываемая картина оживёт и сделается реальной и красочной.
Тогда можно и потолкаться среди любопытствующих и позадавать им коварный вопрос:
- Отчего загорелось, это поджог или случайность?
И многие захотят дать исчерпывающий ответ, каждый второй будет говорить о злоумышленниках, о террористическом акте и реакционных силах.
- Так-то разом и шустро охватило все этажи - и чтобы это от какого-нибудь окурка или проводки! - пламенно выскажется какой-то господин, всегда присутствующий на подобных зрелищах. - Да это чистый поджёг, и нечего тут думать!
И ведь он будет абсолютно прав, если даже следствие установит, что причиной пожара явилось обыкновенное короткое замыкание.
Не всё ещё так просто в этом чудесном и загадочном мире. Можно перепахать сотни философских систем, религиозных учений, выслушать мудрейших и честнейших мужей, прожить двадцать жизней, всё-всё увидеть, до всего прикоснуться, разбухнуть от опыта и знаний - но так и не уразуметь: отчего, куда и зачем движется вся эта вселенская махина. Вот до чего прекрасна и отчего пленительна жизнь!
Она туманит наслаждениями, дразнит изобилиями форм, запутывает исключениями из правил, обманывает техническим совершенством и искушает произведениями искусств - лишь бы увести подальше от истинных дорог и скрыть от взглядов настоящие горизонты и цели. И чем дальше, тем более опутываются людские поколения нитями иллюзий, подобных электролампочкам, претендующим на солнечный свет. И ни одна наука и никакая церковь не способны постичь загадку жизни. Все потерпели поражение, и все достойны сожаления, презрения или смеха. И потому каждый новорождённый взваливает на себя весь объём прошлого и всю бездну будущего. И каким же должен он быть исполином! Что за сила, что за энергия вскипят в нём! О, как долго и глупо можно всем улыбаться, воображая его желания, поступки и шуточки!
По-видимому, примерно об этом рассказывал Баязида призраку Иннокентия, витающему над взбудораженной Пушкинской площадью. В стёклах домов отражался свет пламени, гудели машины и отовсюду слышалась возбуждённая человеческая речь.
Ни один пожар не обходился без Баязиды. Он обязательно оказывался в гуще событий и изменялся до неузнаваемости. Обычно медлительный и спокойный, при виде пламени он становился говорлив и подвижен. Он словно заряжался от огня и всеобщего хаоса, впитывая невидимый и быстротечный смысл.
- Неплохо было бы, если б не стало города на Неве! - торопился он сказать призраку. - Оттуда вышла черная туча и накрыла Россию. Петька, Петька! Дьявольский рациональный ум! Город на гнилых болотах, столица страха и мёртвых идей!..
Он говорил быстро-быстро, глотая окончания слов, глаза его блестели, и те, кто видел его мелькания и слышал обрывки его речи, не решались назвать его не безумным, ни пророком. Они сами поддавались его ритмике, и так же начинали лихорадочно размышлять, уносимые потоком информации, вливающейся в сознание неизвестно из какой чаши.
Терпеливо выждав момент, призрак опускался рядом с Баязидой благообразным вечным юношей и вставлял в его речь вопрос:
- Куда же деть этот памятник культуры, этот город-музей?
- Бросить, оставить в памяти, как развалины былых цивилизаций, отказаться от гнилого угла навсегда!
И, слушая далее, Кеша видел, как водяной город становится пуст и как медленно и неотвратимо разваливаются его дворцы, и как весь он покрывается плесенью и делается настолько безжизненным и мёртвым, что сердце наполняется восторгом, о котором порядочным людям лучше вовсе ничего не знать.
- Но кто же добровольно покинет его? Отдаст эти жалкие подобия дворцов, царские постели и бутафорские храмы, нищенскую архитектуру? Кто свергнет идиотский шпиль и эти варварские монументы всадников, всю выдуманную и насильственную культуру, что призрачнее самого тебя, Кеша!
- Неужели, - восклицал объятый жаром Иннокентий, - неужели так обмельчали люди, что бессильны построить иные города - с новой историей, с красотой и фантазией, с величественностью и энергией жизни!
- Так много воздуха, такие просторы! - подхватывал Баязида. - И такая бездеятельность из-за гнилого угла! Я вижу волны, покрывающие его развалины, я слышу крик чаек над водой, из-под неё торчат его проклятые остовы!
И Кеша, взволнованный этим зрелищем, почувствовал, как чистое облегчительное чувство заполнило все его призрачные формы, а хмурь и хмарь былых переживаний вытиснилась неизвестно откуда взявшейся бодростью. Эта бодрость была ещё неосознанной и лёгкой до такой степени, что, казалось, от неё исходит тонкий и беспредельный звон, было в ней что-то от первого ледка, покрывшего необозримые просторы, от пушистых небесных снежинок, отдающих безвкусным холодком и аппетитным хрустом...

Кеша открыл глаза, сделал большой жадный вдох и... ничего не понял.
- Я умер? - спросил он осторожно, вглядываясь в чьи-то чёрные немигающие глаза.
Ответа он не услышал, но зато вновь увидел жаркое пламя и знакомую фигуру, бросающую в камин мелко исписанные листы. Этот человек плакал, глядя, как его многолетние труды исчезают в считанные секунды.
- Ты предал огню всю Россию, - сказал Баязида.
И человек согласно и страстно закивал, с неподдельным отчаянием принимая это утверждение.
- Ты не смог преодолеть написанное до тебя.
Этого поджигатель не понял, хотя и был творцом многих человеческих типов. Для нового понимания нужно было избавить его от тесной изношенной оболочки, её давно переросла божественная душа.
И ещё долго в низеньком флигеле угасала его нервная оболочка, можно было слышать, как она просила, чтобы её оставили в покое и дали ей лестницу. "Как сладко умирать!" - воскликнула она, но в этом бреду уже никто из живущих так и не смог ничего увидеть. Всё стало покрыто тайной, и все те места, где рукописи были преданы не только огню, но и воздуху, воде и земле, остались неведомыми.
- Так что, - говорил Баязида, - летайте выше, ныряйте глубже, копайте больше, может быть вам повезёт и вы найдёте всё, что ещё не издано.

 

 

 

 

Завоевание пространства 7

 

 

 

А тем временем дом, где театральные деятели проводили досуг, выгорел изнутри, и остались одни стены, на которых и сидел призрак Иннокентия, признаваясь себе, что он сам устроил этот поджог, конечно же, не без помощи Михаила Афанасьевича, так пламенно нарисовавшего несколько московских пожаров. Может быть, это именно он прогуливался там, внизу, в виде Баязиды, питающегося загадочными событиями, между которыми никто другой не смог бы найти причинно-следственной связи.

- Как часто выстрелы пламенных слов попадают в цели отдалённого будущего! - воскликнул Иннокентий.

И от этого открытия ему захотелось плюнуть со своей высоты, чтобы зримо определить расстояние между истиной и иллюзией. Возможно, он это сделал, и не раз, так как скоро появились не только действительные поджигатели, но и мнимые, берущие на себя ответственность за любые пожары - всех их объединяло большое количество слюны, с коей они доказывали свою виновность. И очень жаль, что мания величия воспринимается как обыкновенное психиатрическое заболевание. Ничего подобного! Это величие - неоценимое явление, с помощью которого мёртвые продолжают общаться с живыми.

А если кто-то не понял - кто такой Иннокентий и почему князь Баязида любит хаос смертоносных стихий - то представьте себе сеанс бесцветной магии, с помощью коего в спящую жертву вживляются клетки умственного героизма - авось, ещё покрутится матушка Земля, тогда и ныне мутантирующий призрак-Кеша всюду объявится и всем пригодится.

А я ещё раз о сказке.
Один известный философ, любитель пуделей, говорит, что скучать могут только низшие недалёкие умы. И мне бы хотелось с ним согласиться, несмотря на то, что скука и по церковным догматам - великий грех.

Но вот в чём загвоздка: не ведающий тоски, беспрерывно занятый делами человек отстоит не столь уж далеко от вечно жующей работящей лошади. Впрочем, если тот философ, любящий пуделей, воспринимал состояние ума, часами созерцающего любую букашку или вглядывающегося в звенящую пустоту, как перемену деятельности и развитие умственных способностей, то я к нему полностью присоединяюсь. Мне самому противны люди, жалующиеся на скуку. Им недостаёт ума, раз ничем не могут себя занять. А ещё менее достаёт им таланта, этого всегда наивного ребёнка, тянущего руки к давно известным, а то и опасным предметам.
Великая вещь, скажу я вам, наивность. Она всегда смешивается с беспечностью, отчего часто рождаются бесстрашие и все те открытия, коими мы имеем честь пользоваться. Великий ум, теряющий это свойство, становится по-настоящему скучным Буквоедом или же Великим Палачом.

Да, я интересен сам себе, и с удовольствием наградил бы себя всеми высшими почестями, поставил бы себя в многочисленные ситуации, испытывал бы себя всюду - что, по правде, я уже давно беззастенчиво делаю, снимая слой за слоем те общественные напластования, под которыми погребено моё первоначальное "я". Эти слои - маски. Я их и сам изобрёл немало, когда пытался как-то пристроиться к людям. Но, видимо, неумело я ими пользовался, так что всегда сквозь мои облики проглядывали глаза с неизменной и беспощадной усмешкой. Таков я, и ничего тут уже не поделать.

Какие там добропорядочные люди! Где-то в их глубине и кроется мой смертельный враг, ожидающий от меня потери бдительности и доверчивости. Он питается жертвами, посягнувшими на его господство и не всегда понимающими это. Тут-то и посылает он ситуации, называемые в народе роковыми обстоятельствами. У него для этого достаточно средств и исполнителей.
Впрочем, я даже уважаю его, несмотря на то, что пока с ним лично не знаком, а знаю лишь о его некоторых слабостях и кое-что о его приближённых. О них-то и будет сочинение, манящее и меня своей аппетитной неизвестностью.

С того злополучного момента, когда у Тинусова пропало его всевластное орудие, мы все как-то разом поняли, что слишком оторвались от действительности, и она за нами никак не поспевает.

Сначала мы терпеливо ждали, надеясь, что с "чёртового колеса" бог Там действительно всё-всё увидел и скоро выяснит это недоразумение и отыщет вора.

Шло время, а он так и не объявился. Исчез и не подавал никаких вестей. Нам показалось это странным - какая чертовщина могла заставить его замолчать? Мы стали, хотя и не тосковать, но зато ностальгировать по Тинюгалу, который, как известно, бог Там вовремя проглотил, дабы сохранить его от настоящего уничтожения.

Так что получалось, что мы лишились собственного бога, то есть лучшей своей части, и всех ценностей, с ним связанных. Дело осложнялось ещё и тем, что нужно было следить за новорождённой, заниматься её воспитанием, добывать ей пищу и прочее и прочее - о чём прекрасно известно всем молодым папам и мамам.

Собрав большой совет, мы поняли, что без прозаизмов не обойтись и нужно отправлять в экспедицию, оставив на попечительство Ядида, Филоса и Зары смышленое, но ещё не владеющее правилами игры дитя.

На этот раз риск был особенно велик. Без поддержки Филоса и Ядида мы вновь становились уязвимыми для любого рукоприкладства, но всё же у нас оставалось будущее в виде розовощёкого карапуза, в случае поражения он сможет вместить в себя всех нас.

- Я же предупреждал, - не удержавшись, проворчал Ядид, - что найдутся охотники прибрать Тинюгал к рукам.
- Чистый плагиат, - поддержал Филос. - Не забывайте Пекин и того очкарика!
- Не ходи с открытой шеей и не соблазняй замужних женщин, - напутствовала Зара.
Они ещё надавали массу инструкций и советов, обещали не впадать в уныние (оно у нас тоже всячески порицается) и, снабдив нас необходимой внешностью, остались в тех прекрасных местах, о которых многие так смехотворно мечтают.

Здесь самое время сказать о пользе мечтаний. На этот раз они пригодились для создания биографии, вместившейся в несколько машинописных папок довольно потрёпанного вида. Произошло возвращение к прежним опытам, с которых когда-то всё так мучительно зарождалось.

То есть я заимел вполне земную судьбу, и так как всё на этой планете повторяется по кругу, то, отмерив миллионы лет, точно вписался в нужный промежуток времени и, естественно, оказался женатым на той же самой Заре.
Правда, она теперь вновь ещё не понимала, чем будет обладать - благодаря моему непреодолимому тяготению к её вечной женственности.
- Процесс ради процесса, - вновь пояснил я ей на нашей кухне, поёживаясь в ещё непривычной и не притёршейся оболочке.
"Двоежёнец", - провидчески отметила она, увидев на моей голове две макушки.

Первое время я только и делал, что освобождался от своего множества, создавая роли для Гавриила, Баязиды, Иннокентия и всех тех, кто входит в моё понятие "мы". Каждому нужно было определить место действия, характер, способности, профессию и вообще - создать наиживейший образ.

Для этого я по ночам вытаскивал из подполья глину, мял и тискал её, в общем испытывал все муки и всю радость творца, пока наконец не получалась удовлетворявшая меня фигура, после чего мне оставалось самое простое - вдохнуть жизнь в своё создание, сверить с ним часы и проводить часть своего "я" до утреннего автобуса.

Нужно сказать, что эти автобусы стали ходить всё хуже и хуже. Можно только плеваться на такое хамство, стоя по часу среди промозглой сырости и невыносимо безропотных людей.
- Брось ты, - говорил мне Баязида, - не злись, их можно понять, всюду такой бардак, а они хоть и безнадёжные, но люди. Не строй иллюзий.

Тут и подошёл автобус. Я обнял Баязиду и, полюбовавшись при утреннем свете его притягательной улыбкой, не удержался и восхитился тому, как он чудесно и правильно сложен. Мною!

Он смотрелся как оставшийся в прошлом аристократ, и если бы можно было водрузить на его шее белый шарф, а на голове цилиндр - это был бы породистый денди из лучших светских салонов - с глазами тёмными, как облачная ночь, с прохладной всезнающей улыбкой, с теми незабываемыми сдержанными манерами, скрывающими страстное сердце... Признаюсь, на какой-то миг я почувствовал себя обделённым - так он был великолепен, мой князь Баязида.
- Твоя работа, - ответил он и, быстро пожав мне руку, вбежал в салон.

Мне даже стало обидно, что он проявил такую поспешность, автобус ещё стоял минуты две, и мы могли бы проститься более дружески. Но что поделаешь - для того и создаются такие живые образы, чтобы возбуждать в нас противоречивые и свежие чувства.

Назавтра я провожал Гавриила и Иннокентия. Имена у них были иные, но пока лучше их называть как и прежде, чтобы хотя бы мне было ясно - кто есть кто.
Кеша ехал к жене и курил сигарету за сигаретой - он объяснял это зверским аппетитом - что, мол, если не будет курить, то станет таким обжорой, какого ни одна жена при данной продовольственной скудности не прокормит. О, как хорошо я его понял! Почему и не лишил его этой дурной привычки. Хотя я только себе могу признаться, что Кеша вышел несколько призрачным и малоэнергичным. Он всё жаловался на свой скудный гардероб и мечтал первым делом приодеться. И в самом деле, то ли в кусок глины попали не те частицы, то ли чернила были бледнее или я не в особенном ударе, но одет он был во что-то рядовое и неброское, так что заметно комплексовал, стоя рядом со спокойным и сосредоточенным Гавриилом.

- Ничего, Иннокентий, провернёшь какую-нибудь коммерческую операцию. Чего-нибудь купишь, где-нибудь продашь подороже, вот тебе и гардероб, - посоветовал я. - Теперь это не считается спекуляцией. Возьми для начального вклада.

Он с недоверием взял у меня несколько червонцев и спросил:
- Это в долг?
- Кеша, - вздохнул я. - У меня ведь тоже семья, и никаких доходов. Скажи спасибо, что Зара не видит, как я отдаю тебе её денежки.
- Тогда возьми...те назад, - он всё ещё не определился, как ко мне обращаться, - я как-нибудь выкручусь.
- Бери, Кеша, - сказал Гавриил. - Он себе из глины вылепит целое состояние.

Но это не соответствовало истине, делать деньги я бы конечно мог, но это заняло бы кучу времени, ради которого мы все здесь оказались. Я больше надеялся на какой-нибудь авось да на Фортуну, с которой я когда-то был тесно знаком.
О чём и сообщил Иннокентию, заставив его взять эти несколько проклятых бумажек.

Он поблагодарил так горячо и сентиментально, что стало понятно, какая душа прячется за его кажущейся призрачностью. Я был уверен, что он ещё проявит себя, обновив свой гардероб.

Гавриилу это не требовалось. По-моему, ему было всё равно - во что он одет.

И тем не менее, он выглядел совершенно цельно. В нём не было ничего лишнего. Он не был ни изысканно манерен, ни робок. Может быть, слишком бледным казалось его лицо, так что рядом с ним пухлый Кеша выглядел нарумяненным снеговиком. Но эта бледность была абсолютно здоровой и придавала всей его фигуре волевую целеустремлённость. Лёгкая щетина, которую я ему сотворил, подчёркивала выразительность серых глаз и, возможно, поэтому его взгляд вобрал всю силу натуры, отчего смотреть в эти пронзительные глаза было невозможно.

Но я старался заглянуть в них, чтобы убедиться, что там ещё живёт та милая мне тоска по потерянному язычеству. Наверное, он понимал мой немой вопрос, и между нами исчезала недосказанность, вытесненная горячим кровным чувством...
Мы обнялись.
И я вдруг уловил –
как здорово вновь оказаться открытым всем ветрам и плыть среди опасностей, работая с парусами и держась за упругий чуткий штурвал.

Где ты, моя Родина?
Я так часто вдали от твоих щемящих сердце берегов!
Назови меня своим странником и ожидай моё возвращение в молчаливой грусти, наполненной любовью к моим далёким желаниям.
Я вернусь к тебе не раз и буду ходить по твоим берегам, впитывая в себя всю радость нашей встречи. Я навсегда возвеличен тобой,
моя неизменная необозримая Родина.
Так дай же, дай мне силы вернуться к тебе с полными трюмами даров, с песнями друзей, со славой и победой!
Ты - моя бесконечная притягательная мечта!..

Можно всё забыть, оставив лишь эти чувства, возникшие у меня в то утро. Они перевесят любую чашу, оправдают все страдания и удары, нанесённые свирепостями жизни. И из этих крошечных вдохновений возникнет изобилие форм, насыщенных жаждой движения и борьбы.
Вот отчего мне сегодня так хорошо и весело! И всё это несмотря на всяческие банальные неудобства и хронические боли, безостановочно блуждающие в моём загадочном теле. Пёс с ними!

Не стану утомляться пересказом проводов и перечислением всех имён, ушедших искать свои места под Солнцем. Со многими мы может быть и не столкнёмся - потому что это будут в основном женщины, рождённые случайным воображением и ставшие эпизодами в долгих странствиях. Но это не значит, что роль их ничтожна. Она велика, так как всегда приводит в равновесие ум и требует более активных возвышенных действий.

Словом, завершив первый этап экспедиции, я зажил худо-бедно, но в общем-то, настроенный довольно активно разобраться со всеми поставленными неизвестно кем загадками. И если утро вечера мудренее, то наверняка не гениальнее и скучнее ночи.

 

 

 

 

 

 

Завоевание пространства 8

 

 

  Бог - не романист и не прозаик. Было бы слишком мелко для такой фигуры заниматься прикладными ремёслами и выпекать кирпичи, называемые почему-то произведениями искусства.

Бесспорно, что он Сочинитель, но не в том смысле, который вкладывают в это понятие здравомыслящие люди. Все виды искусств нужны ему как инструменты для создания нового мира, где сами авторы сделаются героями уже нового сложносочинённого ими всеми вместе сценария. Отовсюду возьмутся наиболее пламенные идеи, и результатом этого явится сложноподчинённые связи, в которых с трудом можно будет различить, где твоя мысль, а где чужая. Эдакий винегрет из наиболее аппетитных кусочков. И нужно ещё понять, что в этом раскрытом секрете кроется одна из самых фантастических тайн жизни.

Или возьмём слово. Разве можно назвать хотя бы и человеком того, кто относится к нему, как к топору, каким можно искусно тюкать и зарабатывать себе на пропитание. Такие невежи отстают гораздо дальше от дикарей, несмотря на все свои дипломы и образования. Даже последние каннибалы благоговели перед словом и считали его магическим. Они-то понимали, как опасно будить спящего зверя, справедливо предчувствуя, что их хозяин прячется именно там - в рисунках, звуках и знаках.
И если пошёл такой откровенный разговор, то, пожалуй, вскроем и ещё одну карту. Не только специалистам известно, что авторы не пишут сразу набело. И бог не исключение.

Вот отчего жизнь сворачивалась и разворачивалась заново. То были черновики. Они отделывались до такой степени и до такого безукоризненного блеска, что невольно у некоторых появилась мысль, что всё существующее разумно. Финалом такого чистописания явился ХIХ век, хотя, разумеется, летоисчисление здесь совершенно условное (Для бога это что-то типа главок, в которых меняются одежды, вожди, рыцари, монахи и прочие персонажи.). А теперь же, именно в этот момент, когда любой читает эти строки, вне зависимости от сроков давности, создаётся новая жизнь, идеи которой зарождались во всех черновых вариантах. Поэтому можно ходить и смело объявлять каждому, что отныне прежнего переселения душ не будет и идея вечного возвращения исчерпана. В примечаниях стоит пояснять, что возвращаться будут теперь в иные черновики - но только те, кто особенно отличился в старых. А о знаках отличия следует промолчать - потому что именно тот, кто до них своим заповедным чувством дошёл, всегда сам чувствует перст божий. Зачем же смеяться над убогими?

Лучше пойдём по следам экспедиции или вояжа, в который отправились совсем не глиняные человечки.

Будем отыскивать их по очереди, наводить резкость и пытаться разобраться с логикой их действий. Это трудное дело, потому что, даже если известна цель, подходы к ней могут быть настолько субъективными, что иной раз можно подумать, будто герой идёт в обратную сторону.
Знавал я одного такого. Он приехал покорять Москву с целью покупаться во всех благах и искушениях цивилизации. Ну и казалось бы, брался б за творчество, посещал театры, развивался разносторонне. Нет, слышу, затевает фиктивный брак, заводит три паспорта, на каких-то таинственных справках подделывает печати и ходит к пивным автоматам. Этими делами, говорю ему, ты бы мог заниматься и на острове Пасхи, а здесь лучше пойдём, послушаем Чайковского, Шестую симфонию. Нет, говорит, у меня денег нет, я вот поступлю в университет, закончу, поступлю на службу, прославлюсь, будет много денег - тогда и пойдём в филармонию. Так говорил он и уходил с серьёзным лицом, и ведь не куда-нибудь, а к пивным автоматам - чтобы снять напряжение. Конечно, оно накапливалось от одной фиктивности к другой, запутывало душу с сердцем. И никакой реализованности. Не знаю, русская это натура или новозеландская, по мне - побольше бы примесей, я всё равно не стану поучать на подобных примерах. Может, и такой извилистый путь приведёт к чему-нибудь волшебному или хотя бы к наивной вере в загробное существование. Наивность, как известно, у нас в почёте.

Вот и Павел Иванович стал вести себя очень непонятно.

Игнорируя жену и детей, он целыми днями пропадал неизвестно где. Она-то знала, что он пьёт, и пьёт в таких количествах, от которых полегло бы не одно лошадиное стадо. А ему - только жалобы на сердце да на прекрасное пищеварение. При этом он глотал крепчайший кофе и курил сигарету за сигаретой. "Вот куда ушла богатырская мощь русского человека!" - воскликнул бы иной патриот.
Но опять же - русским Павла называть вряд ли стоит. Он чаще бывает похож на якута, особенно с похмелья, когда глаз почти не видно, щёки раздуты, а чёлка чёрных волос упирается ёжиком в густые брови. В общем, в нём достаточно примесей, чтобы проявить себя, отчего он и занимается бизнесом на свой оригинальный лад.

Мы не будем выписывать его внешний вид до такой степени, чтобы Павел предстал как живой, ибо может так получиться, что какая-нибудь жена увидит в этом портрете собственного мужа. А это в наши планы не входит.
Лучше зададимся вопросом - откуда у него деньги на питие? Золотой Век ещё не настал, хотя и ожидается со дня на день, и водка пока не разливается даром всем желающим, а зарплата у Павла Ивановича самая маленькая во всей Москве - он служит библиотекарем, и при диких ценах, обрушившихся на столицу, может позволить себе лишь стакан газированной воды - и то не каждый день.

Но Павел Иванович западает не где-нибудь в столовых или подъездах, а в ресторанах, и можно подумать, что он рисует деньги или крадёт их у посетителей библиотеки. Но так заподозрит только тот, кто забывает, что находится в России. Именно ей не угрожают ужасы Золотого Века, она всегда будет делиться своими драгоценностями со всеми белыми и чёрными. Не перевелись ещё на её просторах широкие души, и ради незабвенного душевного разговора они готовы развестись с женой, не то что напоить хорошего человека. А Павел Иванович человек не просто хороший, но даже анекдотический. И не только потому, что умеет рассказывать забавные истории и анекдоты. Он весь - огромное, почти обнажённое чувство - со всеми сопутствующими слабостями, эгоистическими выходками и курьёзами, страданиями мохнатой и ненасытной души.

Как же такое существо не станет притягивать к себе известные русские души? При этом можно общаться поверхностно, с виду даже банально, но довольно и того, что временами будет задеваться такая струна, от звуков которой, от всей гаммы чувств, резонансом вскипевших в собственной душе, возникнет то самое потрясающее состояние, невыразимость коего и скрывает в себе русскую загадку. Ею-то Павел Иванович и побаивается задаваться, ибо многих - невообразимо многих! – загадка эта заводила в глухие лабиринты.
"Как бы и мне туда не попасть!" - думал он временами, возвратившись из кошмаров как реальных, так и приснившихся.
И после подобного восклицания периоды бурной деятельности сменялись пропастями депрессии, в которых, как доисторическое животное, изнывала его душа.
Шли годы. Менялись увлечения. И его громадному чувству было просто жизненно необходимо забраться в какую-нибудь форму, чтобы предохранять измотанную душу от всевозможных ударов судьбы.
Так Павел Иванович стал первым всероссийским свободным редактором. И соответственно его журнал посвящался армейским формам всех времён и народов. Что ему стоило пробить это дело - одной его жене в полных красках известно. Но тем не менее, удалось ему влезть в великие долги и отпечатать пятьдесят тысяч экземпляров, которые заполнили его квартиру и требовали сбыта.
Но на этом моменте мы должны Павла Ивановича оставить, не забыв о его таланте ходить по ресторанам без копейки в кармане.

Пока же вспомним о Лебедеве.
Если всё население Земли ещё не дождалось Золотого Века, то Лебедев пребывал в нём.
Что колбаса! Какие там очереди! Какие дефолты и девальвации! Он жил на пузырящихся гребнях наслаждений и известности. В таком положении можно лишь посмеиваться над вечной суетой.

Это раньше считалось, что не может быть человек счастлив, когда вокруг него столько бедствий и переживаний. Такое счастье называлось ворованным или подлым. Но все суждения относительны, да и глупо выбрасывать из квартиры мягкую мебель, если её нет хотя бы и у большей части человечества. А называть миллионеров подлецами, даже если они не прочитали ни единой книги, могут все те, кто никогда не поймёт, что чужое богатство когда-нибудь да будет принадлежать всем ещё не появившимся детям.

Тем более, что Лебедев не стоял в очередях, видениями колбасных палок не мучился, по банкам не ходил, в кредиторах не числился. Подле известных личностей всегда оказываются люди, умеющие доставать и доставлять всё необходимое. Нет, это не меценаты и не миллионеры. Они и не бедные, и порою служат в самых неожиданных местах, чуть ли не в сапожных мастерских, но с таким условием, чтобы у них была возможность под разными предлогами исчезать на полдня с работы, а то и на целый день.
И вот эту свободную часть времени они посвящают людям искусства. Они испытывают к ним страшное влечение. И не обязательно, чтобы личность была известная, а её странный гость разбирался в искусстве. Он может быть совершенно невежественным, но обязательно возьмёт на себя труд заботится о художнике и хотя бы поить его за свой счёт.

Ну а советовать он любит как никто. По любому поводу. А уж если вы становитесь знаменитостью и у вас есть деньги, то по крайней мере со свежей колбасой у вас проблем точно не будет. В награду за это ему всего-то и нужно - посидеть раз в год где-нибудь в углу комнаты, выпить пару бокалов и послушать разговоры художников, чтобы потом целый год пытаться переварить их и забыть окончательно.
Разумеется, что такие люди имеют множество деловых связей, но не особенно крупных и прочных. Они обычно выпрашивают ту же самую свежую колбасу у своих влиятельных знакомых, унижаются и заискивают перед мясниками и продавцами, в общем, несут на себе всю тяжесть известного явления. Но без этого они не могут, это их настоящее призвание, это и их трагедия, которую порою они осознают очень остро.

Кто знает, существуют ли такие странные личности за пределами России, но здесь их появление можно объяснить лишь недооформленной душой - её всё той же российской загадочностью. Ибо и они тоже пьют, пусть не так как художники, но и не так как заграничные меценаты. Их не назовёшь ни злыми, ни добрыми, и пора уже произнести имя лебедевской палочки-выручалочки (он именно так его называл) - Геннадий. Хотя это имя и его настоящая фамилия мало кому известны. Ещё в школьные годы он сам себе придумал прозвище, и оно к нему приросло, так что он каждый год собирается переменить фамилию, чтобы жить и умереть, именуясь Шорохом.

Лебедева он узнал ещё неизвестным. Они вместе пили на шороховской даче, ходили в дома к каким-то книголюбам, библиофилам, собирателям пивных банок, преподавателям музыкальных училищ и ещё в два-три места, откуда можно было уйти, чувствуя, как спирт гуляет по всему телу и горит в мозгах желанием великих дерзновений. Наутро, понимая бессмысленность таких общений, Лебедев давал зарок не пить, но являлся Шорох и соблазнял рюмочкой коньяка, от которого бедный Лебедев не мог отказаться. Далее следовал извечный сюжет.

Очень долго Лебедев искал в своём в то время единственном госте скрытую тайну. Шорох всегда что-то не договаривал, всегда намекал на нечто бывшее в его жизни, и оставалось неизвестным - куда он ходит и с кем имеет дела. Но особенно часто и со смыслом он давал понять, что он не то где-то состоит, не то кем-то преследуется, а спросить об этом прямо не позволяли ни его вид, хладнокровный и самоуверенный, ни его мастерство - не доводить разговоры до прямых вопросов.
Уже понятно, что Лебедев никого не станет хлопать по плечу и спрашивать об интимностях, поэтому он так и не узнал о Шорохе ничего такого, что как-то бы рассекретило эту личность. А между тем тот ходил в тёмных очках, походкой тревожной, настороженной, часто оглядываясь. Лебедев подумывал, что это наследие большого города и от общения со всякого рода дельцами, к которым раздвоенный Шорох принадлежал одной своей половиной.

Другая выказывала себя слепым почитателем таланта Лебедева, и нужно было видеть, с каким нежным чувством Геннадий держал первые публикации, как осторожно листал страницы и с какой аккуратностью уносил подаренный экземпляр. Лебедев так и не понял - читал он его вещи или нет, и сколько не пытался завести разговор - всё выходило, что ещё не дочитано. Сначала это задевало, но потом Лебедев вдруг поймал себя на мысли, что Шорох - единственный, кто уважает его не за сделанное, а за делание, и поэтому между ними не возникало никакого соперничества и противостояния.
И когда Шорох долго отсутствовал, Лебедев начинал не то чтобы скучать по нему, а задаваться мыслью о причинах этого отсутствия. Он развивал загадочные намёки, довоображал недомолвленное - так что вырастала фигура с какой-то фантастической судьбой и суровыми тайнами. Но вот являлся пропащий, и всё, что воображалось, становилось смешным и наивным - Лебедев списывал такие метаморфозы на силу своего воображения.
- Где же ты пропадал? - между прочим интересовался Лебедев.
- Да было дело тут одно, - не проявляя особых эмоций бормотал Шорох, хотя и с желанием показать свою весомость.

Потом он выкладывал из сумки продукты и тут же перечислял, что ему наобещали в каком-нибудь магазине.
- Я и на тебя возьму, - мимоходом говорил он, и Лебедев отдавал ему деньги.
Так у них было заведено, что они в этот момент понимали друг друга с полуслова. И может быть наивным наслаждением было для Шороха - ощущение покровительства этому известному и счастливому таланту. Кто знает - в каких земных закоулках гуляет настоящая власть?

С того дня, как у Лебедева завелась Даша, Гена Шорох стал особенно щедр, он носил и носил всевозможные свежие, а не лежалые продукты и качественные вещи, каких и в новоявленных бутиках не найти. Это раньше Лебедева посещало совестливое чувство, что он питается, благодаря Шороху, как помещик среди голодных крестьян, но тогда он отгонял совестливость трезвой мыслью - что все так или иначе делают запасы, имеют обходные лазейки и от голода не умирают. К тому же у него было твёрдое убеждение, что с некоторых пор он даёт обществу больше, нежели может получить от него.

Теперь у него была Даша, и он хотел от неё ребёнка, почему-то боясь сказать ей об этом.

Она вела себя до такой степени неуравновешенно, что, возвращаясь домой, он никогда не мог представить, что его там ждёт. То она оказывалась не одна, а в обществе своих приятелей, студентов и студенток, то она сидела на балконе в таком сосредоточенном состоянии, что несколько часов с ней бесполезно было заговаривать, то она спала на полу в кухне и на прикосновения отвечала фразами, от которых он моментально чувствовал катастрофическое одиночество.
Но он всё готов был перенести стоически, и что бы она не вытворяла, было наполнено для него скрытым смыслом, непонятной им страстью. Эта страсть прорывалась в ней редко, но зато с такой силой, что он ещё сутки пребывал в состоянии полного изнеможения и не мог ничем заниматься.
"Лебедев - не Шекспир", - вертелась у него в голове заезженная пластинка, слова, которые она сладко хохоча, повторяла в моменты близости. Тогда он становился весь - одно желание - и готов был умереть, впившись в её искусанные губы... Право, как сказали бы недалёкие предки, здесь есть изюминка, ради которой можно сойти с ума.

Но в этот период (к удивлению фрейдистов) Лебедев стал писать с утроенной продуктивностью. На него уже не действовали шум и качество пищи, он мог работать при грохоте музыки и рёве пылесоса, у него ничего не болело, и он забыл, что такое недосыпание. Только Даша не выпадала из его поля зрения, и второй частью сознания он всегда следил - чем она занята.
Несмотря на приступы нежности и на её дикую страсть, он не мог с уверенностью сказать, что она его любит. Впрочем, как и о своём чувстве к ней.
Однажды он вернулся домой и увидел её пьяной. Она встретила его радостно, и они танцевали под любимую ею музыку. И может быть, всё бы кончилось иначе, не скажи он, опьянённый её ласками, о своём желании иметь ребёнка. Но не зря он боялся высказывать это.

- Ты не смеешь! Ты никогда этого не дождёшься! – отпрянув и запинаясь проговорила она.
И он инстинктивно успел отвернуться, когда бокал, который она держала в руках, полетел ему в голову. Несколько осколков впились в висок, потекла кровь, но он был настолько потрясён её поступком, что какое-то время сидел, ожидая продолжения. Но его не последовало.
Даша скрылась на кухне, а он, морщась от боли, промывал в ванной ранки. Прижимая полотенце к виску, он вошёл к ней, когда она пыталась вскрыть на руках вены. Она уже перерезала их на левой и смотрела на него пьяными ожесточёнными глазами. Лицо её было белым и всё происходящее походило на фрагмент из его апокалипсических вещей. Он поймал себя на этой мысли и может быть поэтому, как бы продолжая по написанному, протянул ей руку с окровавленным полотенцем и сказал:

- Разрежь и мне.

В её руке был столовый нож, она крепко сжимала его, и по её улыбке было видно, что некая идея вспыхнула в ней, она сделала два шага навстречу и, протянув ему нож, сказала:
- Ты сам убьёшь меня! Ты знаешь, кто я? Когда я скажу - ты убьёшь меня.
И она уже хотела было сказать, но тут взгляд её остановился на окровавленном полотенце, и от вида крови ей сделалось дурно. Она пошатнулась, зарыдала - и с ней сделалась истерика.
С каким удовольствием он хлопотал возле неё! Когда он отнёс её в постель и стал осматривать рану на руке, то несколько капель крови упали с его виска - как раз рядом с кровью на её руке. Странно, но у него возникло желание смешать эти капли, что он и сделал - размазал их и даже попробовал на вкус.
Её рана была несерьёзной, он знал, что стоит её продезинфицировать, забинтовать - и всё будет позади. Он быстро всё обделал и с удовольствием думал, что наконец-то она проявила себя по-человечески и приоткрыла свои настоящие чувства.
"Кто она такая? - думал он о её словах. - Хотела, наверное, наговорить на себя, назваться проституткой, падшей, развратной. Что её продают и покупают. Что ещё, кроме этого? Ужас-то какой! Для неё трагедия. Думает, я её должен за это призирать и ненавидеть. Откуда ей знать, что это никак не задевает меня, как нет тех пелёнок, которые она когда-то пачкала".
Потом он долго смотрел на её лицо - она спала, и что-то было настолько притягательным во всех её безвольных и нежных чертах, что Лебедеву сделалось страшно.

"Неужели весь этот огонь, этот пыл во мне из-за одной фразы? Что со мной? Что это за знак? Почему она тогда сказала именно это: "Лебедев - не Шекспир"?
Когда он произнёс это в себе, то слова прозвучали точь-в-точь с интонацией адмирала. Будто в пустой гулкой зале. Эта интонация действовала на него так завораживающе, что скажи ему тем же голосом - иди и, допустим, уничтожь Войновича - он пошёл бы и сделал.
Он ещё посидел и поприслушивался к эху, угасающему где-то в неведомых внутренних пространствах - может быть, всё-таки прозвучит Голос, к воле которого он давно был готов. И в этот момент он походил на насторожившегося озабоченного пса, ожидающего далёкого свиста хозяина...
На следующий день его и Дашу можно было увидеть в церкви.
Он шептал молитвы. Она стояла и не двигаясь смотрела на лик Иисуса Христа, с такой же пристальностью глядящего на неё.
О чём они оба думали, что друг другу сказали - этого ни одна душа никогда не узнает.

А мне же пока необходимо отлучиться в другой район Москвы, где проживает Пётр Андреевич, надеюсь, и мой будущий хороший знакомый, а может быть друг. Хотя это последнее слово я всегда проговариваю с неуверенностью, робостью, и ещё чёрт знает с чем, примешавшимся к этому понятию.
Ладно, что друг может оказаться хуже преданной собаки, у меня просто нет никаких оснований надеяться, что Петр Андреевич пройдёт мимо меня и заметит, что я могу стать его другом. Не обязательно же с ним съесть пуд соли, от которого, кстати, можно обоим успеть загнуться. Я более предпочитаю мимолётных друзей, главное, чтобы они, пролетая, радовали меня своей энергией и масштабами. Вот, например, Сократ - оказался именно таким другом. Я его и видел-то несколько раз мельком, но зато какой у него обезьяний лоб и какие в нём нечеловеческие мысли! Вот вам масштаб и энергия! Учитесь, пока он жив!

А Петр Андреевич отличается иным. Кстати, у него есть какая-нибудь фамилия и в каком-нибудь году он да родился, но эпоха биографических перечислений осталась далеко позади, так что лучше дать ему прозвище, какое я пока не придумал. Он и сам считает, что в связи с всеобщей уравниловкой отпала необходимость вдаваться в интерьеры, наряды и титулы. Все имеют одинаковые причёски, одинаковые одежды, известную всем мебель, похожую посуду, примитивные должности и убогие жилища. Трёхкомнатные квартиры ничем не отличаются от однокомнатных, и человека оценивают уже не по должности, а по психофизическому состоянию, когда важнее определить - не шизофреник ли он, а не то, какое образование он имеет. Другое дело, если бы у него были замок, красавица дочь, богатство, лошади, завистливые соседи - тут уже даже шизофрения сделалась бы желанной и романтичной. Но Петр Андреевич надеялся извлечь и из этой серой действительности ещё что-нибудь существенное, могущее утвердить, что понятие Россия - не такой уж пустой звук.

И всё-таки без некоторых деталей его биографии нам не обойтись. Скажем, что ему сорок четыре года, образование любительское, он холост и снимает квартиру у одной очень разговорчивой сударыни. Его мимика не столь подвижна как хотелось бы, и не станем утверждать, что какая-то тайна изображается во всех чертах его лица. Подобные описания оставим кропотливым романистам, но подтвердим, что когда он проходит мимо женщин, их так и тянет обернуться, чему они не могут воспротивиться - и оборачиваются, когда его уже не видно. Петр Андреевич имеет способность исчезать и появляться стремительно. Всё выказывает в нём возвышенную натуру, и среди бескрылого мужичья он всегда казался сделанным из иного материала, так что многие удивлялись - почему этот тип не оказался истреблённым в недалёкие времена.

Вышесказанного достаточно, чтобы его фигура не выглядела ходульной, и если кому-то хочется приземлить его ещё больше, то пусть узнает о его социальном происхождении - отец его где только не жил и работал на самых вольных должностях - сторожем и дворником, а потом и вовсе ударился в мечтания, так что не имел определённого социального статуса, матушка его была то холодна, то горяча, но чем могла, тем и кормила. Жили они в собственном доме, скромно, но не совсем тихо. Конечно же, они не были простыми людьми и не были его единственными родителями, но это к национальным и конкретно-историческим чертам не относится.

 

 

 

Завоевание пространства 9

 

 

 

Живёт Петр Андреевич в Москве несколько лет, и конечно же, его можно назвать свободным художником, а не каким-нибудь лишним человеком - каких в столице ровно два миллиона. К ним ещё можно приплюсовать семь миллионов маленьких людей, заполнивших и другие города благодаря стараниям беллетристов - так безответственно наводнивших ими всем известные просторы. Я этих маленьких да сереньких хотя и избегаю, но всегда имею в виду, чтобы не попадаться им под ноги. Это поначалу они маленькие, а когда сбиваются в сообщества, то увеличиваются в серой массе и уже ни к кому не испытывают сострадания.

Так что Петр Андреевич - человек богемы. Её, правда, в Москве нет, и поэтому он сам её в своём лице представляет, и те общества, где он появляется, чувствуют себя богемными и начинают говорить о действительно необходимых вещах.

Вот с этого момента и можно снять шляпу и поклониться Петру Андреевичу Богеме - прозвище, которое подходит к нему как никакое другое.
Чем же он занимается? На это трудно ответить односложно.

Бывает, напишет картину и, глядишь, у него её музей купит, а то ещё в журнале публикация выйдет, стихи в газете, или сценарий принимается к постановке. Однажды он даже музыку к трём песням сочинил, и одна из них звучала отовсюду - до того всем понравилась. Участвовал он в одном конкурсе на лучший проект памятника и победил.
Пробовал себя во всех искусствах, и к сорока четырём сделался настолько сведущим в них, что пригласить его на какое-то своё торжество почитали за честь объединения и союзы музыкантов, писателей, реставраторов, театралов и им подобные. Он приходил, но о том, был ли он или не был - мнения образовывались самые крайние. Одни видели его и даже с ним говорили, другие заметили его со спины, четвёртые утверждали, что он не приходил, что живёт за границей, что заперся и пишет картину, что болен. И всё это доказывалось энергично, так, чтобы слушающие могли понять, что доказывающий в самых приятельских отношениях с Богемой и видит его чуть ли не каждый день.

На самом деле всего несколько человек знало, где он проживает. Об этом и я мог бы сказать, но честное слово - слаб на названия улиц и ориентируюсь по таким незначительным приметам, что они никого другого к цели не приведут. К тому же Богема никому не даёт повода заговаривать с собой, а делает это сам, когда считает нужным.
Много трудов он положил, чтобы создать собственный образ и чтобы тайной за семью печатями была его личная жизнь. А если кто-либо становился особенно назойлив, то горе ему! - по какому-то стечению обстоятельств его начинали преследовать неудачи, и он так погружался в житейские мелочи, что скоро забывал о своём любопытстве к Богеме и уже не мечтал войти в число избранных.

Такие случаи делали Петра Андреевича чуть ли не мистической личностью, но дурная слава - всё-таки слава, а к мистике в России всегда относились с почтением - и даже во времена Иоськи Крысоеда. Этот зверь тоже сидел по ночам, высасывая из тёмных глубин власть и энергию, а чем ещё иным, как не мистическим порождением, явилась вся та плоская действительность...

Но и женщины сыграли огромную роль в биографии Петра Андреевича. Это они расчищали ему дорогу к славе, и их теневое участие часто становилось решающим. Они были его поводырями, проводниками, глашатаями, агентами и провозвестницами. Может быть, с таким же энтузиазмом они послужили бы и любой безобразной личности - обладай она такой силой, что притягивала их к Богеме. Как известно, слабый пол реагирует только на неё, на силу, в каких бы формах она не проявлялась. А та притча, что женщины тяготеют к слабым, родилась оттого, что истинная сила иной раз и не встречается на их пути. Разумеется понятно, о какой силе идёт речь.

Хотя и слабостью Петр Андреевич их тоже не обделял. В нём смешивались и чередовались две противоположности и, как настоящий художник, он мог быть таким беззащитным и подавленным, что его хотелось окружить лаской, теплом, заботой, отдать ему всё самое сладкое и выполнить любое его пожелание.

Для желающих лучше понять его и стать посвящённым в его личную жизнь, скрытую за упоминаемыми семью печатями, можно было бы сделать исключение, раз они добрались до Богемы.

Во-первых, тут нужно сразу объяснить, почему многие свободные художники были неженаты, боялись этого дела пуще чёрта, а те, что заводили семью, мучались, как на раскалённой сковородке. Пожалуйста, вот ответ: вся разгадка - в нервах. Они у художников особые, они производят чувства, как струны звуки, и они очень тонкие - отчего и появляются тончайшие чувства. Такое тонкое чувство боится привязанности к каким-то традиционным делам, боится ответственности за тех, на кого по художническому максимализму будет направлена большая часть огня души. Что тогда останется творчеству? Увы! - жалкие крохи. И только особые титанические души способны балансировать на острие своих нервов - между привязанностью к семье и творческим эго.

Это опаснейшее положение, и нужно иметь безразмерную душу, чтобы она не лопнула от страстей и противоположностей, её разрывающих. Так что посмотрим на Богему с уважением - он не плыл по воле волн, хотя и не приставал к берегу.

Он поступал иначе.

"Много женщин меня любило", - говаривал он иногда самому себе, и то была правда. Но от этого он не пристрастился к вину, а научился пользоваться их любовью со спокойной трезвостью.
Наверное, он сделал многих своих подруг счастливыми. И даже, когда уходил - они знали, что так и должно, что настоящий художник - это странник, не принадлежащий никому и никогда не гостящий долго.

Сегодня все женщины образованы, и можно быть не особенным красавцем, чтобы вызвать у них ряд биографических и поэтических ассоциаций, которые заставят их понять - что такое душа художника. И такое явление может с лихвой оправдать все минусы всеобщего образования. Душа художника для образованных женщин священна. Они простят ему всё - ради понимания причастности к исторической судьбе, и при расставании желают лишь оставить себе воспоминания, сладкую грусть о бурном прошлом, о том, что их любил художник - вот какая нужна им награда!

Но любил ли Петр Андреевич хотя бы одну из них? Здесь бы мне не хотелось разочаровывать и злить женщин, и я скажу, что да, конечно, любил одной своей частью.

Другие же его части и частицы просто не брали во внимание любовь, так как на свете есть ещё множество иных желаний и чувств, которые (к огорчению женщин!) ничем любви не уступают. Так - одно блюдо может быть самым любимым среди всех кушаний, но есть же ещё и звёзды, есть книги, марсианские впадины и белые острова льдин. Без всего этого люди бы знали одно обжорство.

Поэтому развитые женщины растрачивали на Петра Андреевича всю энергию и все свои средства, пока он грозился выдать на-гора нечто краеугольное.

Обманщик ли он? Наверное, есть немного. Альфонс? И не без этого. В нём достаточно мелких черточек, которыми бывают обделены и более цельные личности, не знающие всех подробностей действительности. Да и зачем им знать полутона и полутипов, если они воспевают, допустим, саму женщину, а не её раздробленное и недооформленное состояние, если они употребляют готовое изделие, не интересуясь полуфабрикатами.

А Богема был вынужден поступать так, как делал. И наверное, он выбрал для себя ещё не такой уж безнравственный (с точки зрения моралистов) способ жизни, чем те пути, какими он мог бы с божьей помощью воспользоваться. И тогда бы его прозвали не Богемой, а Дьяволом - на кого, между прочим, он действительно чем-то похож, если судить по оригиналу, запечатлённому во всеобщей суммарной душе.

Но об этом пока достаточно.

 

 

 

 

Завоевание пространства 10

 

 

 

Пора отправиться побродить по московским улицам, где среди оригинальных и неоригинальных физиономий можно встретить одно примечательное лицо. Без лишних отступлений сразу объявим, что это Григорий Александрович Маго. Его основное занятие - гуляние по улицам.
Когда он уберёт участок (потому что он дворник), то не идёт в своё утлое жилище, а отправляется в поход на весь оставшийся день - и ходит, и ходит всюду, пока в город не заползут сумерки, а за ними потёмки, потом темнота, так и непобеждённая электрическими огнями. В полночь он возвращается в свой казённый угол и укладывается спать, чтобы завтра всё повторилось заново.
Это, собственно, всё, что можно о нём сказать, если посмотреть на него со стороны и не залазить ему под кожу, где должны быть чувства. Но если бы кто-то взялся за подобное анатомическое предприятие, то обнаружил бы под любопытным скальпелем лёд, о который ломается всякое любопытство. Григорий Александрович никого не располагал к себе. О нём знали только его начальница и кассирша, что раз в месяц отсчитывала ему деньги за действительно общественно-полезный труд. Больше он ни с кем не общался.

К нему можно было обратиться с вопросом, он не отвечал, его можно было окликнуть, он не останавливался, так что некоторые принимали его за глухонемого - в его спокойных глазах не выражалось заметных эмоций.
Его соседка, тоже дворничиха, тридцатидвухлетняя дородная девица, свободная от моральных заповедей, безуспешно пыталась привлечь к себе его внимание. За всё время она не услышала от него ни слова. Он только дважды на её вопросы покачал головой и один раз кивнул - и только потому, что она передала ему какое-то распоряжение начальницы. Они сталкивались на кухне, у туалета, и он вёл себя так, будто она была таким же предметом, как стул или стол, но только движущимся. Не станет же нормальный разговаривать со стулом и отвечать на его слова, если тот вздумает передавать своё стулье мировоззрение и завлекать своими стульими прелестями. Соседка от такого поведения потихоньку сходила с ума и стала подсматривать в замочную скважину его двери. Что же она там увидела?

Каждый раз, вернувшись из похода (ведь его странствия не назовёшь прогулками), Маго садился на кровать (другой мебели у него не было) и смотрел в стену. Так продолжалось минут пятнадцать, в глазах его ничего не отражалось, они казались мёртвыми. Но вот парадокс - общее выражение лица не было статичным. Такое редко встречается, но бывает - когда все черты соединяются в нечто живое, подвижное, хотя каждая по отдельности или несколько черт вместе взятых являются обычными прямыми линиями. Кто видел шедевры живописи, тот поймёт, о чём здесь речь. Есть картины более подвижные и живые, чем всё то, что издаёт звуки, шевелится и строит гримасы.

Видимо, именно эта непонятная живость его облика так страстно притягивала бедную соседку. Она чуть дыша и согнувшись смотрела на его лицо, и поза её привела бы в трепет любого джентльмена. Но говорят, в Москве они к тому моменту повывелись.

Что же оставалось не знающей куда деваться от собственных прелестей Полине (так её зовут)? Наверное, она тоже была по-своему влюблена, но что до неё было за дело Григорию Александровичу? Влюбляться в картину не грешно, но совершенно непродуктивно да и не безопасно, о чём уже не раз предупреждали классики. Полина этого не знала, потому как не повстречались ей нормальные педагоги, а всё больше недоотёсанные, каких самих спроси - почему на Руси насильственно умирают поэты? - ответят, что царь преследовал классиков и заговоры против них чинил. И что от них после этого взять? - Одно отвращение.

Уже не раз влюблённая Полина ходила за своим соседом по городу. Он слонялся по магазинам, толкался среди прохожих, подолгу, безо всякой видимой цели, так что у неё от усталости начинали дрожать ноги, но она не переставала повторять про себя:
"Как он одинок! Как одинок!"

Не однажды, выключая свет и ложась спать, она боролась с желанием прийти к нему. Её воображение рисовало ласки, нежные слова и всё до мельчайших подробностей. Отчего он с каждым днём становился ей ближе и дороже. Её мечты вытесняли реальность, и может быть от этого её глаза стали меняться - в них появилась та умная тоска, какую можно заметить во взглядах больных животных. Она тоже сделалась замкнутой, подруги потеряли к ней интерес, других мужчин она принимала за радиоприёмники и постепенно привыкла ходить вслед за ним, найдя в этих молчаливых путешествиях необъяснимого рода наслаждение.
Потом они сидели каждый в своей комнате и смотрели в стену. И если это была заразная болезнь, то Полина думала, что лучше такая, чем все ей известные.
Кто-то скажет, что тридцатитрёхлетний человек не может вести себя так, как Григорий Маго. А ему именно тридцать три.

Но я могу уверить, что невозможно выдумать такой личности, которой нет, или таких предметов, каких не может быть. Просто они редко встречаются, либо ждут в неопределённом будущем своего часа. Есть явления, непредставимые с точки зрения человеческого сознания, но это всего лишь оттого, что человечество проторило единое русло и всё глубже уходит в него, не ведая, что творится за высокими горами. Если бы деревья не стали расти на одном месте, а двигались, летали и плавали, то, поверьте, они бы были более мыслящими существами, чем человеческий вид. Я-то знаю, что говорю.

Не нужно забывать, что наступил Золотой Век, и каждому не мешало бы выяснить, не изменился ли у него цвет крови, не появился ли новый орган, не видит, не слышит ли он как-нибудь по-особенному. Нищий тот, кто полагает, что этот мир создан для удовольствий и будет пребывать неизменным ещё тысячу лет. Есть большие сомнения, что после меня вообще что-нибудь и кто-нибудь здесь останется. Но это всего лишь небольшое отступление, на которое не стоит набрасываться с кондачка.

А каким, спрашивается, должен быть Маго? В каких сферах ему надлежит вращаться? Какие интересы может ему предложить столица? Что нового ему скажут люди?

Чтобы ответить на эти вопросы, нужно представить себе переломный, да исторический, да эпохальный, да социальный, да психологический, да культурный - суммарный момент, длящийся в России не одно столетие. Что это за беспокойство души, присущее русскому, что за страсть ломать и делать наново, отчего такое неумение жить спокойно и благообразно, чтобы страсти обретали государственные формы, чтобы дураки высмеивались публично, а редкие эксцессы и издержки психики вызывали бы национальное негодование. Не нужно знать все мелочи прошлого, чтобы увидеть причину этому. Слишком многостороннее знание вызывает слабоумие - как яркий свет слепоту. Поэтому объяснимся как можно короче.

Очень долго славянские племена покланялись идолам - деревянным да каменным истуканам. Всё живое и неживое вокруг было одухотворённым, в лесах, полях, водоёмах, под землёй и на небе обитали сказочные существа - не злые и не добрые. Не было только славянского Будды, он бы непременно явился, подожди великие князья ещё одно-другое столетие.

Но леший или водяной их попутал - всё-таки выбрали они религию и внедрили её в народ. На Руси вообще любят внедрять всё блестящее. И стал народ делать так, как его научили. И с виду ничего страшного - мало ли человечество переменило костюмов - тело осталось телом, что ему сделается. Но где же пророк, российский Магомед? - или обделены славяне, кишка у них тонка - вкупе со всеми белобрысыми нациями. Не родят да не родят пророков.

Истуканов разбили, стали поклоняться историям, происшедшим за тридевять земель, а своё прошлое почитать так, за культурное наследие. Но всё нет и нет своего Христа, так что и ждать таковых давно перестали.
Воцарились в мире четыре основных религии. Но число-то больно неподходящее. Сомнительное даже. Хорошо, если б кто-нибудь из русских это понял и постиг бы магию чисел, он бы живо догадался, к чему я клоню. Но не всё так просто происходит в России. И с укором хочется заключить, что проглядели русские собственную религию, не заметили, как создали её пророки, известные каждому школьнику, не объявили своего бога, во власти которого находятся и поныне.
Ну неужели и теперь не понятно, что речь идёт о русском языке и русском слове?

Господь оказался в стороне, без вас, милые мои русские. Только какое ему до этого дело, если вы и в слепоте и в глухоте с ним и в нём пребываете, если его слово и заставляет Россию жить на переломном моменте и бросаться из крайности в крайность. То ли ещё будет!

Не стоит разжёвывать истину, ибо, если мозги и наполнятся ею, то потеряют способность к самостоятельному анализу. А что за вера без анализа - домашнее животное, и только.
Трудно с такими убеждениями быть разговорчивым и вести себя иначе, чем это делает Маго (к сведению, он назван так по местечку, где его произвели на свет, не то ещё кто-нибудь вздумает в его имени искать скрытый смысл и примет меня за символиста).

Москва, как всегда, перестраивалась, сказывалась историческая тяга к перемене истуканов, что, опять же, характерно для народа, не нашедшего своего национального бога. По улицам сновали машины, сменившие лошадей, активисты хотели денег и пытались наладить предпринимательство, честолюбивые мечтали о славе и разрабатывали различные направления в искусствах с наглостью, которой я бы позавидовал, не будучи скромным. В общем всё, как и сто лет назад.

Так чего же ищет в этом однообразном водовороте Григорий Александрович, увлекший вслед за собою Полину? Что ему нужно среди этой известности, не предъявляющей героических личностей и лишь только-только начинающей добывать драгоценные крупицы Золотого Века?

Нет, не искал он героев, потому что, имея свою религию, сам был героем, способным увлечь за собой многие поколения. А нужен ему, быть может, блестящий сценарий, в котором он мог бы принести себя в жертву. Кто ведает, о чём думают герои, прежде чем появятся на сцене? Даже мне было бы любопытно узнать об этом.

И я бы с удовольствием последил вместе с Полиной за всеми его маршрутами, да уж лучше как-нибудь в другой раз, а то кто-нибудь посчитает себя обделённым вниманием.

 

 

 

 

Завоевание пространства 11

 

 

Вот как раз на перекрёстке знакомая фигура. Маго даже столкнулся с ней, но, не извинившись, последовал далее.

Зато в Стёпе это столкновение вызвало целую волну извинительных фраз, и он всё стоял и говорил по-французски:
- Простите ради бога! Я нечаянно!

Уже и Полина прошла мимо и скрылась в переходе, а Стёпа не мог привести в порядок свои расстроенные чувства. Он не был жителем Москвы и посещал её наездами, испытывая растерянность от её непомерной величины. И хотя он бывал здесь много раз, но всё не мог вписаться в столичную сутолоку и не понимал здешних жителей.

Его было легко обмануть, и сам Стёпа знал об этом. Приятели постоянно ставили на нём эксперименты. Он был для них полигоном идей, но если и оказывался в дураках, то всё-таки приобретал практический опыт и накопил в душе много таких чувств, которые дорого бы продавались с аукционов, если бы таковые проводились. Но с молотка идут материальные предметы, да те же картины, вызывающие приятные чувства у их обладателей. А жаль, что не продают чувственную натуру. Стёпа был бы оценён очень дорого. И до конца жизни его покупатель имел бы прекрасное настроение, ибо Стёпа любил восторгаться жизнью, многие обычные предметы воспринимал за божий дар и всё вокруг себя почитал за чудо.

Несколько последних лет он не имел постоянного заработка, нигде не служил, как говорили в старину, но работать - работал. Его главный труд заключался в чтении, а деньги приходили как-то сами собой - приятели то и дело брали его в компаньоны, где-нибудь что-нибудь покупали и перепродавали.
Да и много ли требовалось Стёпе? Ему было почти безразлично, какую горку еды он съел за день. Три года назад он был женат, и тогда ещё можно было попривередничать, но жена неожиданно его бросила, уехала к родителям, сказав, что Стёпа "очень добрый человек, но в нём очень мало мужского".

Он долго мучился, пытаясь расшифровать эту фразу, но в конце концов принял своё положение за чудо и, вымыв в квартире полы, открыл форточку, посмотрел на улицу с улыбкой счастливчика, купившего Багамские острова, и сказал:
- До чего же вкусно жить на этом свете!
Хотя вид, простирающийся за его окном, был не такой уж лирический.

Он жил даже не на первом этаже, а в полуподвальном помещении, откуда можно было увидеть край крыльца с отбитой штукатуркой, скверную надпись на сером заборе и два мусорных контейнера со всем, что вокруг них обычно валяется. Чтобы увидеть малюсенькое небо и ветку дерева, нужно было улечься на стол и заглянуть почти вертикально вверх, упираясь щекой в давно не крашенный подоконник. Стёпа иногда так и делал, упиваясь мыслью, что эту ветку и небо никто, кроме него, в таких пропорциях и в таком положении не увидит!
Когда-то он был фотографом и знал цену всяким неприметным и очаровательным фрагментам, нюансам, деталькам - всему тому, что называется прелестными штрихами жизни. Он и в женщинах ценил какую-нибудь частичку - либо туалета, либо тела, либо манеру, жест. В частности, в свою жену он влюбился из-за родимого пятнышка, что как-то загадочно мелькало под прядью волос на её виске.

К нему приходили гости всех сортов. С ним было интересно выпить и послушать его восторги по поводу мелочей, мимо которых все проходят безо всяких мыслей.
- Видели ли вы, как хитроумно сделана крыша на здании музыкального училища? Там есть один фрагмент, я сегодня просто обалдел, заметив его впервые!
Все силились вспомнить не то что крышу, а как выглядит само здание и где оно находится. А Стёпа изливался восторгами, под действием алкоголя в нём пробуждалось красноречие, и он несколькими фразами связывал оконные наличники с всеобщей мировой гармонией, наполняющей бытие. Он восхвалял глаза и уши, мозг и разум, постоянно удивляясь, что наделён способностью видеть, слышать и сознавать.
В эту минуту на него смотрели, как кролики на удава, но вдруг от чего-то смущались и начинали над ним подтрунивать - мол, что ты, батенька, так-то уж воспаляешься, остынь, ибо, если что-нибудь и действительно великолепно, то в целом всё серо и грязно, то же музыкальное училище давно стоит без ремонта, и в нём сгнили полы, и с потолка капает. Где же здесь-то гармония?
- Но в этом-то весь и смак! Дыры, хаос - и сквозь это, вопреки этому, из этого, в сочетании с этим возникает прекрасное! Да, даже в хаосе можно увидеть красивейшие моменты. Как же без него?
- Без зла тоже нельзя?
- Ну конечно! С чего бы мы боролись? Из-за чего переживали? Добра без зла нет.
- А зло тоже бывает прекрасно?
Здесь Стёпа начинал путаться, употреблять термины, непонятные слушателям, они теряли интерес, зевали и переводили разговор в более низкую плоскость - о ценах, слухах, жёнах, мужьях и обо всём том, что опутывает человечество и не даёт ему пожить по-человечески.
Правда, и в этой плоскости Стёпа умудрялся находить прекрасные мгновения, восторгался поступками или словами сплетниц и пьяных соседей, приподнимая настроение своим гостям. Они же с ним не церемонились и звали его Стёпа-недотёпа. Наверное, он обижался, но по лицу это было не заметно. Должен же был и он что-то прятать от глаз окружающих. Иначе - какой бы у меня возник к нему интерес? Что мне за дело до переживаний маленьких и обделённых мною людей?

Снились Стёпе сны.
Были они разные, цветные, чёрные, серые, мрачные и радостные. Но там, в этой второй жизни, он имел более мощные и страстные переживания и был совсем иным, чем в действительности. Сны были богаче событиями, формами, звуками, в них не было запретов и законов, и точкой отсчёта было лишь "я", быстрее молнии перемещающееся в пространстве и времени. Это "я" вливалось во всевозможные формы; и тысячи тварей и опасностей то подстерегали его, то повиновались ему, как абсолютному монарху. Там можно было умирать и тут же рождаться, плакать без стыда и радоваться без оглядки. И это ещё вопрос - ради чего Стёпа бодрствовал и когда на самом деле спал? Там он часто мог держать прекрасное мгновение и продлевать его сколько угодно, и повторять его вновь и вновь, и погружаться в него всем своим существом, проскальзывающим и сквозь угольное ушко и с лёгкостью вмещающим все тайны мира.

С некоторых пор ему стали сниться любопытные вещи. У него во сне появился друг. Он всё время помогал Стёпе выбраться из затруднительных ситуаций, возникая и исчезая всегда неожиданно. И если раньше сны редко имели сюжет и были по большей части хаотичны, теперь Стёпа перевоплощался в конкретных людей, имена которых ему были известны из истории, или же в тех, о ком он не слышал, но кто существовал когда-то.

Для описания его перевоплощений понадобились бы тонны бумаги, в то время как одну судьбу он мог прожить за несколько секунд. Особенно было интересно сравнивать сведения, полученные из снов, с биографиями, изложенными в книгах. Поначалу Стёпа увлекался этим занятием и находил массу несоответствий. Он мог описать портреты тех, чьи изображения не сохранились или не были созданы, он мог точно сказать, когда умер какой-нибудь король или вождь, кто кого убил и чем.

Стёпа долго удивлялся и ликовал, пока не понял, что эти знания не могут являться достоверными, что, если даже он и прав, никто не примет его заявлений всерьёз. А ведь в какой-то момент у него было острое желание объявить всем о своих открытиях. Стёпа чуть было не пал духом, к тому же нужно учитывать, что тот год был невыносимо тяжёлым, и люди были вялы, как перед зимней спячкой или после неё. Но ему помог друг.
Он взял его за руку и, глядя в глаза, сказал ему во сне:
- Почему ты не хочешь радоваться своему дару вместе со мной? Зачем тебе восхищение толпы? Она может тебя лишить этого дара. Тебе стал известен подлинник истории, её летопись отдана тебе. Что ещё может пожелать человек? Ты становишься обладателем тайн, неведомых никому. Ты узнаешь ещё многое, если не станешь растрачивать свой дар впустую.

Эти слова покорили Стёпу. Он почувствовал себя избранником, приобщенным к невидимым тайнам жизни. Такое огромное чувство не возникало у него даже тогда, когда он бывал римским императором или вождём воинственных народов. В этом новом ощущении было нечто гораздо большее, чем простая земная власть.
А сколько раз друг помогал ему обрести мужество! Бывали эпизоды, когда приходилось рубить мечом и резать ножом, крошить саблей, и, выйдя из кровавой роли, Стёпа боялся смотреть на свои руки, но в следующем сне друг снимал с него скверные ощущения прекрасными встречами и благородными судьбами.
"Ты ещё молод духом, и у тебя ещё не пересохла пуповина", - слышал он его спокойные речи.

А однажды, когда Стёпа жил в Средние века и был задушен инквизицией за колдовство, которым он действительно занимался, и весь ужас пытки и удушья, казалось, раздавил его навсегда, в самый последний момент его свободное "я" взметнулось в высоту и увидело каменный пол, инквизиторов и бездыханное тело. Так жутко и одиноко было этому "я"!

Но появилось лицо и фигура друга и, подойдя к трупу, он указал на него, сказав: "Это был ты". И сколько любви было в голосе, что вся жуть произошедшего развеялась как дым.
"Ты многое успел постичь в этой оболочке, ты многое сделал. Больше, чем многие из известных", - сказал друг, и осознание своего значения вернулось к уже проснувшемуся Стёпе.

Он почувствовал, что наполняется какой-то силой, что его сновидения образуют в нём неведомый орган, назначение коего неясно, да и где он расположен - Стёпа не мог бы определить. Но понятно, что проживание такого количества жизней не могло пройти бесследно не только для психического, но и для физического склада организма.
Отчего он иногда и терялся в реальности, силясь вспомнить и понять - по каким законам следует себя вести и чем живут в данный момент люди. При столкновениях с ними он путался и робел, боясь, что его за что-нибудь накажут или оскорбят.

И когда столкнулся с Григорием Александровичем и извинился по-французски, а спустя полчаса напоролся на ещё одного пешехода и сказал ему "Приношу свои извинения, я такой рассеянный", - на испанском, то только тогда понял, что приобрёл способность ко многим языкам и осознал всю выгоду от этого приобретения.
- Это чудо! Неужели я сделался полиглотом! - переживал он, прислонившись к забору, огораживающему строительный объект.

Ему не верилось, и он попытался сказать по-итальянски - забор, стройка, улица, но, к его удивлению, это не вышло. Он мог говорить на языках только при особом волнении и когда был собеседник. Стёпа убедился в этом спустя несколько минут.
Он проходил мимо ресторана, устремляясь к цели, ради которой приехал в Москву, как вдруг услышал восклицание:

- Да это же Виталька Будюк! Да он же, черт возьми!
Не придав этому возгласу особенного значения, Стёпа не остановился, но тут кто-то хлопнул его по плечу:
- Здорово, браток!

Стёпа оглянулся. Перед ним стоял человек лет тридцати, среднего роста, с усиками, в футболке и в штанах с подтяжками. Из-за его спины выглядывали ещё две физиономии в подпитии и не очень-то благообразного вида.
- Ну ты чё, меня, Даньку Атаса, не узнаёшь? Хлюздя, ты смотри, как он зазнался, змей!
- Не имею чести, я вас не знаю, - сказал Стёпа по-немецки.
- Чего? - выступил вперёд тот, что, по-видимому, величался Хлюздей. - Чего ты прогнал? Я ни фига не понял.
- Да косит он! - расхохотался Атас.
- Ну ты деловой, зазнался.
- Колись, змей, тут все свои! Ты нас знаешь, а это Каюк, слыхал про такого?
Стёпа понял, что его принимают за другого и объяснил, почему-то глядя в чёрные немигающие глаза того, кого назвали Каюк:
- Вы меня не за того принимаете. Вы обознались. Я сожалею.

Но объяснил-то опять по-немецки.
- Да в самом-то деле! - возмутился Хлюздя. - Ты не гони. Не гони! Не дури! Ты лучше по фене ботай.
- А по-моему, он нас действительно не узнаёт, - с усмешкой сказал Атас.
- Может, это двойник? - с неприятной интонацией вопросил Каюк.
Стёпа понял, что надвигается чёрная туча - за иностранца его уже не примут, а объяснение по-русски вряд ли ему теперь поможет, они уже ни за что не поверят, что он не какой-то там Будюк.
- Братва, - сказал Каюк. - Его нужно угостить - тогда он вспомнит - кто он и с кем имеет дело.

При этом глаза этого субъекта не скрывали волчьего огня и недоверия к происходящему. По своему безмерному опыту Стёпа знал, что стоит за этими чёрными стеклянными глазами. Каюк был в жилете и чёрной рубашке, он вообще держался хозяином - лицо у него бледное, с нездоровыми пятнышками румянца на обеих щеках. Но было видно, что он крепко и надёжно сложен, стрижен коротко и ушки маленькие, плотно прижатые.
- Мастак придуриваться, - уже со злостью сказал Атас.
И он да Хлюздя, взяв Стёпу под ручки, ввели его в двери ресторана. Стёпа уже и не радовался своим чудесным способностям. Он понимал, что влип основательно.

В отечественных ресторанах в те переломные годы царила мерзейшая атмосфера. Хуже не придумаешь. Нет аналогов этим заведениям. Можно вспомнить пиратские притоны, но и там не подавали таких бездарных и хамских блюд, там не относились к вам как к пустому месту, пришедшему объедать и тревожить персонал, и не было там таких бесчестных и наглых официантов. Здесь же обыкновенный посетитель - не гость и не клиент - он просто дурак, вздумавший войти и пообедать. Да если к тому же он не станет заказывать поганое спиртное, то всё, что он съест, всё рано не пойдёт ему на пользу из-за ненависти и презрения, с которыми его обслужат и проводят крашеные макаки и выбритые гиббоны. Иначе трудно назвать этих существ, воспринимавших клиентов тоже за невесть кого.

Но есть в этом мире исключения из правил. Времена смещаются и смешиваются. Тогда приносятся настоящие полноценные блюда и напитки, и всё это - с улыбочками и поклонами, так, будто на дворе Золотой Век, а в ресторане - его блестящее отражение. Обезьяньи физиономии меняются, и хочется благодарить их за чудо, и всё вкусно, свежо и аппетитно! Ах, с какой жадностью и я проглотил бы всех этих жареных цыплят, шашлыки, куски телятины, рассыпчатый рисок и тарелочку оранжевых креветок!

Именно такой ассортимент уплетал Стёпа, стараясь не заглядывать в глаза своих кормильцев. Он решил, что если его и изобьют, то хотя бы не даром. "Главное, - уговаривал он себя, - сразу упасть и принять положение мертвяка, как это делают насекомые". Время от времени ему подливали водочки, и он благодарно кивал, опрокидывая рюмки в жующий рот.
Никто не произносил ни слова. На Стёпу смотрели с пониманием, всем троим было хорошо известно, что такое голод.

Засунув в рот последнюю креветку и с трудом проглотив её, Стёпа сыто икнул и положил вилку.
"Теперь пусть бьют", - подумал он и осторожно поднял глаза.
- Видно, ты не у дел, хлопец, раз дошёл до такого остервенения, - затягиваясь сигаретой, сказал Каюк.
Стёпа согласно кивнул.
- Вылитый Будюк! - воскликнул Хлюздя.
- Ты не станешь теперь туфту гнать?
Стёпа покачал головой.
- Не надо, милый, - продолжал Атас, - ведь это так неприятно, когда забывают корешей. Может, ты ещё чего-нибудь съешь и тогда начнёшь говорить с нами? Ты скажи, чего тебе хочется, может, коньячку?
Стёпа понял, что молчание обозлит их ещё больше, чем немецкая речь. Он вдруг подумал, что хорошо бы попытаться соскочить и бежать, но тут где-то внутри знакомый голос произнёс: "Говори! Не бойся!" Стёпа расправил плечи и улыбнулся с такой искренностью, что его новые знакомые тоже заулыбались.
- Коньячку бы я выпил, - осторожно проговорил он на родном языке, и уже смело добавил, - за эту неожиданную встречу с братками!
- Ну наконец-то! - хлопнул по столу Атас. - Признал, родимый!
- А я-то уже думал, что это не ты, - гоготнул Хлюздя.
- Талант! - сухо одобрил Каюк. - Языки-то действительно знаешь?
- Да когда как, - сознался Стёпа. - Ах, хорошо-то как сидим! Смотрите-ка, какая люстра! Вон та деталь на ней - ну просто изумительно сделана! Старая работа.

И он разразился красноречием, испытывая наслаждение от способности говорить по-человечески. Он и думать забыл, что его принимают за другого, ему было всё равно, перед кем изумляться. Привычки бывают сильнее нас и порою управляют нами, как рабами, не исключая великих личностей и всех тех, кто над ними. И от этого никуда не денешься, ибо не будь банальных привычек - не за что было бы держаться, и мир бы предстал хаосом, которым, впрочем, всё когда-нибудь и закончится. Но к этой мысли предстоит ещё многим привыкнуть.

Пока же Стёпа радовался жизни на весь зал. За соседними столиками смолкли разговоры, была забыта еда - все слушали подвыпившего и сытого жизнелюба. Стёпа рассказывал, как сладко впитывать каждый момент жизни, как радостно осознавать, что ты можешь думать, мечтать и воплощать в жизнь желанное. Он говорил о снах, о любви, о женщине, о дружбе, он восхвалял общение и призывал стремиться к нему как к драгоценному наслаждению. Он стал читать стихи, путался, краснел, запинался, и до того расчувствовался, что, наконец, заплакал.

Только тогда слушающие поняли, что полчаса жили под властью его голоса или же его чувств. На это они бы не ответили определённо. И, придя в себя, они в первый момент испытали острое смущение. Здесь заседали все деловые люди, не гоняющиеся за красноречием, они ценили время и, если просиживали его в ресторанах, то всё равно с какой-нибудь прагматической целью. Но им трудно было сделать вид, будто ничего не произошло. Полчаса держать в таком оцепенении публику не сможет и первоклассный актёр или даже самый грозный тиран.

Один господин с седой шевелюрой встал и подошёл к Стёпе. Он тронул его за плечо и сказал:
- Я благодарен вам за ваше пылкое талантливое сердце. Всегда к вашим услугам, - и положил на стол визитную карточку.
Хлюздя схватил её, прочёл и что-то шепнул на ухо Каюку. Тот взял, посмотрел на карточку, на спину седого господина, потом пристально на Стёпу, который уже робко улыбался, и сказал:
- Да ты - необыкновенный чудак, хлопец.
Тут стали подходить ещё люди, они жали Стёпе руки, заодно благодарили и Атаса, возбудившегося от всеобщего столпотворения.
- Силён, змей, романы тискать! Горласт! А, что скажите?
- Неподдельно! Мастерски! Оратор! - слышалось со всех сторон.
Стёпе пришлось ещё раз пять выпить, после чего зал поплыл перед его глазами; кто-то, приняв его за актёра, попросил дать автограф, и он начертал непослушной рукой какую-то загогулину на салфетке... Это было последнее, что он запомнил. Далее наступило беспамятство.

Как известно, состояние алкогольного забвения не воспринимается упившимся за что-либо, относящееся ко времени. Это тоже что-то типа сна. Можно ещё наговорить сотни банальных и парочку гениальных фраз, перецеловать два десятка невесть откуда взявшихся женщин, пару раз оббежать Садовое кольцо, попытаться угнать троллейбус, искупаться в фонтане и долго спорить с постовым на каком-нибудь перекрёстке - всё это пронесётся стремительно и забудется навеки, если наутро ваши ближние не изложат вам сюжет похождений. И лучше бы выкладывать всё сразу, иначе терзания проснувшегося сделаются немыслимой пыткой. Но как порой любят помучить эти ближние! Что ж, они, видимо, желают себе таких же издевательств, какие проделывают с беднягами, вернувшимися из других измерений!

А Стёпино возвращение было сопряжено с тяжелейшими перегрузками.
Перед пробуждением он оказался в самолёте. Вроде бы ничего такого особенного. Но вот он замечает, что в длинном-предлинном салоне он совершенно один. Тогда он вскидывается - перед ним мелькают кресла, и наконец Стёпа врывается в кабину. Никого! Горят щитки приборов, мигают какие-то лампочки, вертятся штурвалы - и на первый взгляд всё мирно и обыденно. Но Стёпа не знает, куда он летит. Это ужасно - не знать, кто и куда тебя везёт. А если самолёт все покинули, забыв про Стёпу? Такая догадка может сбить с ног любого. Во сне почему-то редко возникают сладостные ощущения. Не задумался же Стёпа, что его везут в необыкновенное место - бесплатно и в лестном одиночестве. Наоборот, он представил, что самолёт вот-вот разобьётся вдребезги. "Что за тяготение к апокалипсическому мышлению!" - услышал он у себя за спиной. Где-то в самом конце салона он увидел смутную фигуру. Сначала он хотел броситься к ней навстречу, но вдруг разглядел, что это не человек. Всё приближаясь и увеличиваясь, к Стёпе шло нечто беспрерывно меняющее форму. То это было тёмно-сизое облако, то глаза на палочке, то несколько змеиных голов, то шевелящийся язык, высовывающийся из кувшина, то книжная полка - всё менялось с безумной быстротой, и выхватывать какие-нибудь ясные детали не было никакой возможности. Иногда появлялись руки, лапы, уши, что-то дёргающееся и скользкое. Этот калейдоскоп форм накатывался, становясь всё больше и больше, готовый поглотить Стёпу, и в самый последний момент он успел захлопнуть дверь в пилотскую кабину. И по законам вседозволенности, которая всегда присутствует во снах, вывалился из ревущего самолёта через какой-то люк в бездну...
Наверняка многие люди умирают, не пролетев и двадцати метров при падении с километровых высот. У них не выдерживает сердце, или же мозг самоуничтожает сознание, чтобы одарить самого себя вечным покоем. То же случилось бы и со Стёпой, если бы он не проснулся.

"Жив!" - было первое, чему он обрадовался.
И, несмотря на тяжкое похмельное состояние, в его голове блеснул гениальный вопрос: "Откуда во снах возникает свет? Там бывает несколько солнц, можно греться в их лучах, видеть столько света и красок, что только сознанию непостижимо - как всё это может производиться и вмещаться в мозгах - каким образом там существуют безмерные миры?"

То есть, он не мог понять, как при полном мраке, в ночи в голове у спящего содержится такое колоссальное количество света? Люди науки ответили бы на подобный вопрос с завидной лёгкостью, но те, кто следует вслед за наитием, лишь снисходительно улыбнулись бы этим ответам. Как это уже не раз бывало, именно разжёванные всем законы преподносят общемасштабные сюрпризы.
На этот раз и Стёпу ждала ещё одна неожиданность. Он очутился, если и не на седьмом небе, то на седьмом этаже в квартире, где никого не было. Стёпа специально кашлял, стучал в двери, пока не обошёл три комнаты и кухню. В ванной и туалете тоже пусто.
"С самолёта угодить прямо в пустую квартиру, здорово!" - успел восхититься он и, спохватившись, стал приводить себя в порядок.

Русский человек любит подсматривать за чужой жизнью, а если уж окажется один в пустой квартире, то обязательно заглянет в холодильник, чтобы хотя бы на глазок определить социальное положение хозяев. Стёпа оказался в этом вопросе вполне русским, он открыл холодильник и ахнул. Там было - ну просто всё! Он так и согнулся перед этим изобилием. Впрочем, он искал таблетку от головной боли и, взяв её, закрыл дверцу. Выпил, потом снова подбежал и открыл - всё было на месте, ему даже показалось, что ещё больше, чем в первый раз. Да всё в блестящих упаковках, да из разных стран... И если минуту назад у него бы в горло кусок не полез, то теперь потекли слюнки. Искушение было громадным!
"Чайку попить, что ли? - сказал он почти вслух. - Где же эти чёртовы хозяева?"
Но прошло ещё мучительных полчаса - никто не являлся. Стёпа решился, вскипятил воду и заварил чай.

"Если я отрежу по маленькому кусочку и быстро съем, помою посуду, вытру со стола, то никто ничего не узнает. При таких запасах немыслимо запомнить количество".
Он был прав в одном - только Стёпа и ему подобные плохоедящие бедняги запоминают, какой величины кусок колбасы или сыра у них остался на завтра. Во всём остальном он ошибался, забыв, что всё тайное становится явным. По крайней мере для тех, кто читает эти строки. Поэтому хорошо известно, с какой расторопностью он отрезал дольки колбасы, расчётливо выбрав несколько сортов, чтобы можно было съесть побольше, но незаметнее. За пять минут он управился с завтраком и, постоянно прислушиваясь к звукам в прихожей, бросился заметать следы.

Но прошёл ещё час, а никто так и не явился.
Стёпа побродил по квартире, вспомнив сказку о трёх медведях, в дом к которым в их отсутствие попала Машенька, посмеялся, но постеснялся заглянуть в платяные шкафы, чтобы определить хотя бы пол и примерное количество хозяев, позевал и пошёл в комнату на диван, придумав, что при их появлении сделает вид, будто только проснулся. Признаться, ему так хотелось вновь встретиться со своим другом во сне и рассказать ему о своих приключениях!

Стёпа взбил подушку, разделся и вскоре уже спал, не ведая, что творится за стенами его квартиры.

 

 

Завоевание пространства 12

 

 

 

А между тем за одной из стен жил Лев Николаевич Померанец, известный критик и в некотором роде любопытный человек.

Всё дело в том, что в Москве, в какой дом не плюнь, непременно попадёшь в писателя, критика, художника, музыканта, а то и в поэта. И если раньше люди искусства обращали своё любопытство на представителей крупных, а затем мелких классов и сословий, то теперь они сами стали предметами для изучения. Но конечно же, их исследуют уже не просто писатели и художники, а те, кто выросли хотя бы на голову выше их. То есть можно объявить, что появился ещё один маленький человек, мыкающийся и пытающийся пробиться "в люди" посредством вертлявого и цепкого серого вещества. Таких можно было бы назвать "маленькими профи" или ещё как-нибудь, но как можно ласковее, так как они очень болезненно принимают всё, что о них говорится.

Поэтому и о Льве Николаевиче будем выражаться как можно более деликатно, чтобы, упаси меня, какой-нибудь кирпич не упал ему на голову. Ибо именно в ней находится замечательное серое вещество, так нас интересующее.

Внешне Померанец выглядит не особенно выразительно. Лицо у него маленькое, бородка остренькая и почти седая, он то снимает, то надевает очки (они у него на привязи), взгляд резкий, а весь он в целом - очень нервная, быстро утомляющаяся натура.
Он специалист по литературе первой половины XIX века, а если точнее - гоголевед, написавший о своём кормильце десятки статей и несколько книг. Гоголь сделал его известным. Гоголь помогал ему приобрести всё необходимое для быта и поддержания семьи. Гоголь был его визитной карточкой при входе в различные круги. Так отчего же Льву Николаевичу Николая Васильевича не благодарить.

Померанец вёл жизнь светскую, если так можно определить его стремление общаться с людьми искусства. Дочь его выросла, вышла замуж и родила двух мальчиков. Муж её работал в министерстве иностранных дел, и всё у них было нормально. Так что на закате жизни Лев Николаевич мог заняться трудом, о котором говорил много лет. Он хотел написать историю рассвета русской литературы, где гении русского слова открылись бы в своём истинном значении, и всем бы стало понятно, о чём хотели сказать классики.

О своём труде Померанец говорил торжественно, и светский кружок, собирающийся у него раза два в месяц, привык восторгаться его будущей многотомной историей, словно она была давно написана. Всем было известно, сколько в ней глав, какие разделы, чьи имена войдут, и что особое место будет занимать глава "Гоголь и Православие".

Люди бывали у него разные, сегодня они известны в литературных кругах, но в будущем их имена вряд ли кому-нибудь пригодятся. Посмертная слава - шутка виртуозная, иногда и о самых великих не доходит и звука, об их существовании никто и не подозревает, а что тогда говорить о знаменитых в своё время именах, которые теперь можно найти в каких-нибудь еле заметных примечаниях. И того довольно! Зачем делать из голов потомков мусорные баки?

Главное - у Льва Николаевича бывал Войнович, к которому с заветной мечтой подбирался Лебедев. Он был для него не целью, а средством, через него загадывалось желание найти след того исчезнувшего мира, где Лебедев когда-то так сладко пробыл несколько часов. Это и понятно - есть гигантские личности, рядом с ними ощущаешь себя причастным к настоящим страстям, к жизни без лживых нагромождений, когда поиск есть поиск, где настоящие краски, а не какие-нибудь, пусть и более яркие, но произведённые на химкомбинате. Вот ещё почему Лебедев раздваивался всё более. Требовалось ещё немного времени, чтобы одна его половина отделилась от другой и отправилась путешествовать самостоятельно.


"Как всем известно, мир жутко тесен. Ради того, чтобы в нём стало попросторнее, многим стоило бы пожертвовать жизнью. Если, конечно, есть хоть один, кто был бы искренно заинтересован в счастливом и здоровом будущем своих малолетних родственников. Так, чтобы им хватало места, чистых продуктов, чистого воздуха и крепких нервов.

Что же рекомендуется сделать альтруистам? Прекратить это позорное существование. Ведь и высокоразвитые страны страдают от прироста населения, а медицина между тем стремится продлевать жизнь всем подряд, а дикторы каждый день пугают тем, что где-то умирают люди. Их что, мало? Они что, записаны в Красную книгу как исчезающий вид? Ах, да, там у власти стоят какие-то злодеи и подонки, развязавшие бойню, в которой гибнут и дети? Но, господа, зачем же тогда вы так энергично поощряете рождаемость и способствуете глупому долголетию? Теснота хороша только для половых актов. И от этого опять же рождаются дети и появляется ещё большее количество подонков и злодеев. Отчего же вы так негодуете против их природной неизбежности, против их естественного желания отвоевать себе кусок попросторнее? Нужно любить животных, но когда кролики начинают поедать ваши потом политые плантации, вы тоже берётесь за ружьё. Человек - не животное, говорите вы. Конечно, он зачастую глупее и страшнее его".

Припишем эти высказывания Лебедеву. Хотя нет, ему это будет не по силам. Оставим их за Дашей и вернёмся к поговорке о тесном мире, к тому её смыслу - что не так уж трудно встретиться со старыми знакомыми. Такие встречи иногда близки к мистике. В ней и кроется одна из тех тайн, от которых ещё можно ожидать чудесных перемен и счастливых финалов.

 

 

 

 

Завоевание пространства 13

 

 

Был довольно серый день, похожий на вчерашний и завтрашний.
Это когда всё пропитано сыростью, с неба то моросит, то падает снег и тут же тает, выхлопные газы не рассеиваются, а лезут в лёгкие, прохожие в капюшонах, с зонтами - лица под ними помятые и угрюмые, будто их хозяева живут по принуждению и лишь только от жалости к ближним продолжают таскаться по невыносимо тоскливым делам.
Ещё эти грачи и вороны, стаями слетающиеся в эти дни поглазеть с деревьев на мытарства московских жителей. Можно подумать, что это старухи-сплетницы обсуждают каждого идущего, выжимая из него последнее терпение.
- Сволочи! - не выдержала Даша.
- Кто?
- Да эти птицы, и все, все вокруг сволочи! Как я их ненавижу!
Они вышли после дневной службы из церкви одними из первых и остановились у её ограды.
- Ты видел? Видел, кто приходит молиться? Видел их лица?
- Видел, - понимающе кивнул он. - Это приют и для грешников, для всех, Даша.
- Они смотрели на меня с ненавистью. Какая-то старуха пихнула меня! Я ставила свечку, меня обозвали шёпотом. Сказать как?
- Ты с непокрытой головой, у тебя глаза и губы накрашены, ты в брюках...
- Так она же для всех!
- Есть традиции.
- Это значит - одеться во всё серое, а дома потом опять в своё? Или, может быть, ты хочешь, чтобы я всюду одевалась как эти старухи и была похожа на эту погоду, на этих ворон, на твой спокойный тон?
Лебедев улыбнулся:
- Ну, сволочи все, я согласен.
- Ты тоже сволочь.
- И я.
- А я нет.
- Ты нет. Ты анти-сволочь.
- А кто это?
- Это ты.
- Скажи другим словом.
- Доброта.
- Слабо!
- Любовь.
- Пошло.
- Ты всё-всё самое, что можно прекрасного сказать!
- Ты не Шекспир.
- Я - нет, - обрадовался он вожделенной фразе, и вдруг его осенило:
- Ты - Ядида!
- А что это или кто?
- Я тебе расскажу! Что это за история! Это женщина, девушка была такая! Я чуть-чуть тогда случайно подслушал. Ты представляешь, я долго не мог вспомнить, как её звали, а сейчас вдруг вспомнил! Надо же!
После церкви они собирались зайти в театр, у Лебедева там было дело, и как раз остановились у служебного театрального входа, когда он вспомнил Песчаный и не на шутку возбудился. Даша во второй раз видела его таким. В первый - когда она сидела в закрытой машине.

И в тот момент, когда он начал было рассказывать о Песчаном береге, из дверей театра вышел человек, окинул их взглядом, сделал радостное лицо и протянул руку:
- Вы - Лебедев! Я вас сразу узнал! Столько раз видел по телевизору, что трудно ошибиться.
Лебедев сухо пожал руку и хотел уж было деликатно отделаться каким-нибудь приёмом вроде того, что у него срочная встреча, хотя он рад, и до свидания, но то ли его остановила интуиция, то ли мысль, что не каждый смертный выходит из театров через служебный вход, или же его заинтересовал вид этого черноволосого незнакомца с неуловимыми чертами - так, будто лицо у него было резиновое, что даже уши то прижимались, то оттопыривались и приподнимались.
- А мы как раз вас вчера вспоминали! И не раз, и не раз - с большим удовольствием! Все высказывали уважение. Вопросов-то к вам сколько! Я один бы вас ими замучил. Вы просто провидец! Талант-то у вас какой особенный! Какая пища для ума. Ребус и только!
Лебедев не мог оторваться от этого остренького мелькающего язычка и меленьких, чистых и белых зубов.
- Так вы бы и к нам сразу, как раз завтра! А то уж и Лев Николаевич говорит - стыдно не познакомиться с таким талантом. Помрём, говорит, и не встретимся, не обсудим время это судьбоносное, - он расхохотался каламбуру, и Лебедев подхмыкнул ему. - И я говорю: нельзя так легкомысленно! Держаться, говорю, нужно умным друг за друга. А талантливым - так и подавно! Сообща-то как веселей! Сообща - мы сила! Так придёте завтра к Померанцу? Я уж его предупрежу, он обрадуется, к семи, там всё спокойная и не шумная публика. Не эти щелкопёры!
У Лебедева никакого желания не было терять завтрашний вечер. Он отвёл взгляд в сторону и начал:
- Я бы с удовольствием...
- Вот и ждём вас! И пожалуйста, с Дарьей Андреевной, правильно я говорю? Как вам удобно! Всё это запросто, по-московски, безо всякого стеснения! Вот и Войнович частенько заглядывает. Завтра тоже ожидается.
- Он будет?
- Ну я же говорю! Вы, конечно, его хорошо знаете?
- Я не знаком.
- Ну вот и пожалуйста! Опять же, помрём, как Лев Николаевич говорит, и стыдно будет. Жили в одно время, и словно на других звёздах да в иных мирах. Значит, будете?
- Буду.
- Вот я вам сейчас телефончик и адресочек начерчу.
И далее незнакомец сделал такой фокус. Он достал откуда-то листик, и так мгновенно на нём что-то изобразил или, вернее, сделал всего одно движение, что показалось, будто он писал пальцем.
- Готово! - сказал он и отдал бумажку, - всё, бегу, бегу, бегу! Моё почтение Дарье Андреевне. Ждём, ждём! Всех извещу! Все будут рады! Какая встреча! Какие люди!
И он как-то боком-боком засеменил прочь на коротких ножках.
- Так позвольте, а вас-то как величать! - крикнул Лебедев.
- А зачем величать-то? Пустяки! Я личность неизвестная.
- И всё же?
- Ну извольте, зовите меня Петром Андреевичем...
- Да, да! - подбодрил его Лебедев.
- Богема я, - поклонился издалека Петр Андреевич и скрылся за углом здания.
- Как Богема! - не понял Лебедев. - Это тот самый Богема?! Это не про него вся Москва треплется? А я слышал - он высокого роста, такой подтянутый, немногословный. И сразу-то не сказал... Ты слышишь - это сам Богема! Ну до чего врут люди!
Тут он только заметил, как бледна и испугана Даша.
- Тебе плохо? - схватил он её за руку.
- Не ходи туда.
- Куда? В театр?
- К этому Померанцу.
- Да что ты? Чего ты так испугалась? Померанец - это критик. Он современностью не занимается, верующий. Я бы не пошёл, но мне нужно увидеть Войновича. Так и ты, по-моему, сама говорила, что хотела увидеть Богему! - вспомнил он.
- Я думала, что это не он.
- Кто - не он?
Но Даша не хотела продолжать этот разговор. На щеках её выступил румянец, она уже взяла себя в руки.
- Не ходи, я прошу!
Лебедев посмотрел в её глаза. Они были такого же цвета, как и у него, только более тёмные, и в них был тот напор, какого в его глазах, он это знал наверняка, никогда не было.
- Да как ты хочешь, - сказал он тихо. - Я тебе хотел рассказать про Ядиду. Понимаешь, у меня есть ты и вот то моё чувство... Мне кажется, не узнай я его тогда, никогда бы у меня не было второго дыхания. Я бы не был здесь, писал бы свои морские рассказы, я бы не узнал настоящее. У меня бы даже тебя не было. Только серая мышиная жизнь, когда сверху, над полом, над тобой, настоящая. Мне не Померанец нужен, мне нужен Войнович. Я только и думаю, как с ним встретиться! Пойдём сейчас в театр, а потом домой, я тебе расскажу. Пойдём, ты замёрзла, дрожишь.
От излияния чувств Лебедев обмяк, сделался похож на одинокого, по-взрослому опечаленного мальчишку. Острое чувство сострадания пронзило Дашино сердце.
И тогда Лебедев впервые увидел её второе лицо - нежное и любящее. Он чуть не чокнулся от прилива счастья и закричал, схватив и закружив Дашу, забыв обо всём:
- Ты - моя Ядида! Ядида! Ядида!
Стаи галок и ворон шарахнулись с крыши театра. Бегущие высовывали свои помятые лица из-под зонтов и капюшонов. Из-за стеклянных дверей смотрели на них театральные курильщики. Но всё это было ерунда!

Одна чудесная улыбка любимой женщины перечёркивает все серые дни и возбуждает такое предчувствие наслаждения, что, будь я мёртвый, встал бы и нырнул в горячее тело жизни. А что тогда говорить о Лебедеве? Он глотнул того, что и богам перепадает не каждый день. И после этого дальнейшее описание его и Дашиного дня становится излишним. Можно только сказать, что она отпустила его к Померанцу, но сама не пошла, насильно убедив себя, что всё ей почудилось.

 

 

 

Завоевание пространства 14

 

 

 

И пока Лебедев с Дашей берут от жизни всё, что им хочется, мы пропустим несколько кварталов и вновь заглянем в молчаливую дворницкую, чтобы выяснить, не произошли ли и там какие-нибудь перемены. Ведь даже "Великий Немой" Чарли Чаплин в своё время заговорил. Может быть, это не принесло ему прежнего успеха, но что поделаешь, если существуют могущественные мечтатели, выдумавшие другую жизнь, осколки которой так символически торжествуют с кино и теле экранов.

Чтобы разобраться с таинственной историей Григория Маго, нужно хотя бы знать, какое время его окружает. Не станем вдаваться в политические процессы, ибо, как уже мною заявлено, они лишь следствие творческой энергии ответственных и безответственных. Это открытие полностью принадлежит мне и переворачивает всё предыдущие миропредставления с голов на ноги. Почему и объявляется Новая Эра, каковая, впрочем, если и понадобиться, то как время для сбора моих форм и чувств в мою же будущую копилку жизни. И с Концом Света ещё не решено, и последнее слово ещё не сказано - ибо я думаю.

Но сколько бы я не самоиронизировал, нужно сказать откровенно, что действительность заимела звериный оскал. И раньше, то есть на протяжении тысячелетий, она ласкала своей приятной улыбкой (у действительности несколько физиономий) немногих, и в основном тех, кто даже не замечал её улыбки. Но теперь же её зверскую физиономию видело 90% жителей страны, благодаря всеобщей грамотности и средствам информации.

Прежней России в общем-то нет и наверняка уже не будет. Почему? Да хотя бы потому, что я этого не хочу. Тут на меня накинутся всяческие патриоты, не желающие знать, что домой возврата нет. А лучше бы поблагодарили меня за то, что я оставляю им русский язык. Останется он на одной десятой от территории бывшей империи - и тогда я не уверен, что и на меленьком островке говорящие на нём смогут сделаться такими же пресными, как европейцы или китайцы. Избранный народ должен испытывать великие потрясения. Иначе - какой же он избранный? Завоевать весь мир - не такая уж сложная штука, только что с ним делать? Куда его вести? Не проще ли отправиться с гурьбой желанных лиц, а то и одному, туда, где всем делать нечего? То-то и оно, что на всех русского языка не хватит.

Поэтому и не станем описывать всю гадость оскала действительности, чтобы ненароком (вспомните Зевса) не уничтожить и будущую одну десятую бывшей империи. Но скажем, что поводов для смеха всегда предостаточно. Ведь смеялись же в былые времена над уродливыми и страшными клоунами, над тумаками и слезами, над Богом и Богоматерью и даже над самой смертью.
И я точно знаю, что под ледяным панцирем Маго прятался беспрерывный хохот.

Фантасмогоричность и уродливость происходящего ни могла не забавлять его холодную душу. Любая стычка, скандал, склока, споры и интриги группировок, эмоции старух, всяческих ветеранов, злобные восклицания и прочая человеческая чехарда - разве это не увеселительная забава для того, кто смог отпочковаться от всеобщего человеческого организма? Оболочка ещё кружится в людском океане, а дух уже волен смотреть издали, как тот автор, что, зная финал пьесы, то сидит в фойе, то заглянет в зал, ожидая окончания действия. У него уже готова новая пьеса, а эта ему любопытна постольку, поскольку она загадочна для зрителя. Он-то, автор, знает, что, сколько бы не мучались, не умирали на сцене герои, они переоденутся и пойдут есть, пить водку и спать - ибо о большем они и не мечтают, большего они не могут, если и захотят.

Но ещё лучше Григория Александровича представить в таком образе.

Ползёт гигантское животное, но в сущности похожее на мельчайших существ. Как и от них, от него отваливаются части, словно клетки, успевшие и не успевшие произвести себе подобные элементы. В каких-то из них больше нервных окончаний, в других меньше, одни части живут дольше, другие меньше, одни активнее, другие пассивнее, одни имеют одно предназначение, другие иное, и, чтобы не обижать лишний раз человечество, назовём это животное муравейником. В целом оно и представляет собою одного гигантского муравья, растущего в размерах. И вот вопрос - может ли такой вот элементик, такая вот частичка-муравей, отпочковаться от муравейника и смотреть посмеиваясь на своих собратьев? Не спешите с ответом, думайте основательно, не упуская, что речь идёт всё-таки не о муравейнике, а о том, кто имеет и знает содержание не только этой пьесы, но и новой. Может ли он вообще быть? Или мы говорим о галлюцинациях и фантомах? Так, от скуки, ковыряя сознание?


Думайте лучше, учитывая и то, что дух-то у человека может быть поболее, чем у того же отпочковавшегося муравьишки...

 

 

 

Завоевание пространства 15

 

 

 

А пока вы думаете, мы понаблюдаем за проснувшимся Григорием Александровичем, который уже вовсю метёт благословенную и проклятую московскую землю. Он это делает привычно, и все его действия доведены до автоматизма. Но, глядя на него, никак нельзя понять - почему он занимается именно этим делом. Он необычайно крепок, на лице его словно нарисовано мужество, в глазах - воля и ум, так что он вполне мог бы сидеть дома, а сотни людей несли бы ему всё необходимое. Но это, конечно, с точки зрения тех, кто при знакомстве с всемогущими дельцами испытывает благоговение и восхищение. В чем Маго совершенно не нуждается.

Он собирает мусор в мешок и относит инструменты в своё жилище.
Теперь можно и в путь. Тем более, что Полина уже прячется за углом и тоже ждёт продолжения вчерашних событий.

А вчера было вот что. Она шла за ним, как всегда не выпуская из виду его спину, мелькающую среди прохожих. На этот раз он долго кружил возле зоопарка, переходя с одной стороны улицы на другую, иногда останавливался, и вдруг пошёл так быстро, что Полине пришлось поспевать за ним бегом.

Когда она его теряла из виду, на неё обрушивался такой страх, что ей хотелось кричать "ау!", как ребёнку, очутившемуся в тёмном лесу.
Он направился к высотному зданию, взбежал по ступенькам, а когда она поднялась следом, то не увидела его. Минут десять потребовалось ей, чтобы обойти магазины, расположенные в этом здании.

Она проходила возле одного из подъездов, когда где-то вверху раздался треск, кто-то вскрикнул, и она увидела, как нечто большое летит на землю. В десяти шагах от Полины шлёпнулось, дёрнулось и затихло человеческое тело.
Хлопнули двери подъезда, из них вышел Маго. Он глянул на тело, на Полину, а она пошла навстречу к нему с глупой блаженной улыбкой, но тут что-то скрежануло по асфальту - раздался визг отрикошетевшей пули. Выстрелов не было слышно.

Полина так и не поняла - крикнул он ей "Беги!" или это показалось. Но они побежали...
Она упустила его у входа в метро и добиралась домой в тревожных раздумьях. Давно она столько не думала. И от поисков ответов на вопросы у неё страшно заболела голова. В комнате Маго не оказалось, она слышала, как он пришёл спустя три часа.

Когда он лёг спать - она не знала, впервые уснув раньше его.

Сегодня она с утра попыталась поймать его взгляд, найти в нём перемену. Её ожидания не оправдались. И пока она мела свой участок, всё время вспоминала - кричал он ей "беги!" или нет. Ни интонации, ни тембра голоса она не могла припомнить. Для неё этот вопрос был важнее, чем то, что случилось возле высотки. И это можно понять, приняв во внимание, как похудела и побледнела за этот год Полина. Я очень хорошо знаю, как женщины переносят подобное полное равнодушие к себе. А Полина дошла до того, что, если бы Григорий на её глазах пристукнул человека или укусил кого-нибудь за нос, то она бы воспринимала это как что-то вполне закономерное. Главное для неё было в другом - в одном его взгляде, в одном жесте внимания к ней. Из этого можно заключить, что Полина полностью сошла с ума.

А если бы даже меня спросили - что стряслось и кто выпал из окна, то я бы ничего не смог объяснить. И не потому, что интриган, а попросту терпеть не могу сажать картошку квадратно-гнездовым способом и когда что-то излагаю, то делаю это для собственного удовольствия и не нахожу причин, по которым нужно лишаться его. Ведь это и есть - одно из самых любимых божественных наслаждений.

Поэтому и продолжим следить глазами Полины за спиной пустившегося в путь Григория Александровича. Я уже так же, как она, влюблён в его странствия, обещающие приключения, которыми так обеднело человеческое воображение.

 

 

 

 

Завоевание пространства 16

 

 


Прошло, может быть, несколько дней, а то и месяцев, прежде чем Григорий Маго попал в ещё одну загадочную переделку.

И если бы Полина была не безумной, она бы обратила внимание на исчезновение времени. Нет, население городов никуда не делось - люди продолжали двигаться, всходило и закатывалось Солнце, но все эти движения были условными, можно сказать, призрачными, ибо настоящей жизни не было - никто не вырабатывал мыслей и не совершал действий, которые могли бы быть вписаны в мою Книгу Памяти. Такие периоды случаются довольно часто, и всё потому, что боги тоже любят поспать, или бывают больны, или находятся в зачаточном состоянии.

А мёл ли улицы в этот период Григорий Маго? Какое это имеет значение, если мною несколько месяцев не было написано ни одной страницы текста. Нужно усвоить, что без моей воли в этом мире ничего не меняется, и всё живое только и ждёт - когда я вновь возьмусь решать судьбы мира. А что - я? Я не обжигаю горшков и, бывает, подолгу жду попутного ветра. С ним-то я всегда смогу наверстать упущенное.
Сегодня как раз подул северо-западный, вот я и поднимаю парус над своим потрёпанным судном и рискую вновь испытывать его прочность, хотя мне так и не удалось как следует очистить его от присосавшихся ракушек и залатать в трюме дыры. Но лучше сходить с ума в море, чем медленно гнить среди всяческих умников на суше.

Да что - я! Эти умники даже Полине не дают покоя. Они говорят, что молодой девушке не пристало работать дворником, они считают, что она одевается плохо, что питается ещё хуже, что должна выйти замуж, родить детей, иметь уют и обстановку. А ей и без того уютно ходить по пятам за Маго и жить ожиданием его первого слова, которое когда-нибудь обязательно будет произнесено.

Пока же всё продолжалось по-старому. Он ходил-бродил, не оглядывался и ни с кем не встречался. И только сегодня, когда подул этот порывистый норд-ост, ещё не холодный, но тревожный и беспокойный, Полина заметила, что с Григорием творится что-то необычное. С самого утра он занялся магазинами - купил торт, отстоял очередь за конфетами, набрал колбасы, хлеба, потом ходил за водкой, ещё взял красной икры, мяса, даже приобрёл дорогую посуду, и всё это стаскивал себе в комнату с каким-то приподнятым настроением, которое не могла скрыть его распрямившаяся спина. Глядя на неё, Полина вдруг подумала, что это уже совсем не он, и всё хотела заглянуть ему в лицо, но это ей никак не удавалось. Впрочем, её не особенно интриговали его хлопоты. Главное - он был рядом, и её чувствам сполна хватало этого.

Иное дело - я. Уж я-то не преминул бы столкнуться лоб в лоб с этим молчуном и нырнул бы в его, быть может, зелёные глаза. Я бы растворился в его тайне, насытился ею, пропитался, как губка, и вернулся в действительность со снисходительной улыбкой ко всему происходящему, ко всем всезнайкам и этой временной столице, в которую ворвался тревожный и порывистый норд-ост.
Но тогда бы я больше не брался за авторучку, и мои неведомые близкие лишились бы меня, а значит и своего будущего. Вот отчего не стоит забегать вперёд - ведь там, впереди, ещё кое-что осталось.
Тем более, как раз сегодня вечером Полина дождётся его слов и будет свидетельницей не таких уж странных событий.

Когда она пришла домой, её не особенно удивило, что Маго жарил мясо на их общей кухне. До этого он никогда не подходил к плите и не кипятил даже воду для чая. В этот вечер у Полины было предощущение - она словно заранее знала, что будет происходить каждую минуту. Вот он прямо на полу начинает ставить тарелки, бутылки, рюмки, раскладывает еду, моет руки, потом бреется, потом заваривает чай. Вот сейчас раздастся звонок, он откроет и впустит четверых…
Она предугадывала каждое движение, сидя в своей комнате и глядя на разделяющую их стену. Ей стало понятно, что уже однажды она всё это пережила и теперь просто всё припоминала.

Она не знала - то ли это было в её памяти или воображении, то ли действительно стена исчезла - но перед ней ясно и чётко предстала картина происходящего в соседней комнате. Или же она попросту сильно хотела там быть? Кто его знает - до чего может дойти обезумевшая женщина!

Маго сидел к ней спиной, а всех остальных она могла очень хорошо разглядеть. Их вид сразу же вызвал в ней отрицательное чувство. Они не были плохо одеты или так уж безобразны. По крайней мере трое их них выглядели обычно. Но вот четвёртый, сидящий напротив Маго, был похож именно на то существо, которое подразумевается под словом "гадина". Его лицо было белым и плоским как блин, в нём виделось что-то бабье; на тонких, блестящих от слюны губах не исчезало хищническое выражение, и оно одно оставалось неизменным, всё остальное - глаза, нос, брови, щёки, подбородок, лоб - плыло, беспрестанно становилось то больше, то меньше, то отчётливее, то мутнее. Это было лицо без всяких расовых и половых признаков, тем более, что голос у этой гадины был молодящийся, как у подростка - то девический, то с юношеской хрипотцой.

- Вольём! - пищал он как девица, поднимая стакан. - Зажрём! - басил он, закусывая икрой.

И при этом заливал и закидывал в рот куски безо всяких жеваний и глотаний. По-видимому, у него и зубов-то не было.
- Значит, вы хозяин? - переспросил он, продолжая разговор, начало которого Полина не слышала.

- Я уже сказал, - впервые прозвучал голос Маго. И естественно, ей показалось, что она слышала его когда-то.
- Ты уже сказал - это верно. А как ты докажешь, что ты хозяин, и эта вещица принадлежит тебе?
- Я её хочу купить.

На эти слова бесполое существо противно расхохоталось. Его хохот поддержали те трое, что до этого молча поглощали угощение. Один из них, широкоскулый, с взглядом живодёра, философски проговорил:
- Что может купить покойник?
- Тем более импотент? - поддержал главный. - Или ты по-прежнему настаиваешь, что ты бог?
- А разве я говорил, что это не так?
- Убедились? - обратился к своим главный. - Обещал вам показать бога живого - вот он перед вами. Угощает нас водкой и торгуется, как и подобает богу. И может сделать с нами всё, что заблагорассудится, не так ли?
- Это смешно, - угрюмо сказал здоровяк, хлопнув Григория по плечу.

А самый молодой в этой компании поинтересовался:
- Вы не стоите на учёте у психиатров?
- Да нет же, - запищал главарь, - вопрос нужно ставить иначе. Ты кто - Иисус? Или сам Отец? Или, может, ты из другой организации?
- Мы собрались, чтобы оговорить цену. Называйте её.

- Вагон золота, - хохотнул молодой.
- Ну это ему раз плюнуть! - сказал широкоскулый.
- Я даю вагон.

Нужно было видеть, как увидела Полина, что произошло с физиономиями гостей. Их скептические выражения сменились на идиотические - видно было, что они с трудом понимают происходящее. Маго ответил таким спокойным тоном, что было ясно, что у него есть вагон золота.
- Этого мало, - хихикнул главный. - Я бы хотел больше.
- Сколько?

- Я бы хотел получить людьми, - и во вспыхнувших глазках этого существа мелькнуло жадное любопытство. Полине даже показалось, что она прочитала в этих глазках вопрос: "Неужели это действительно ты?" - Лучшими из лучших! - добавила гадина с каким-то сладострастием.
Его компания недоумевала.

- О чём базар? - поинтересовался здоровяк.
- Какие ещё люди?! - вскочил молодой.

Широкоскулый покраснел, и по его скулам волнами катались желваки.
- Нужно поговорить, выйдем, - сказал он главному.
- Наговоришься ещё! - выкрикнул ему тот.
- Ты сначала покажи вагон! - запаниковал молодой.
- Поехали, - согласился Маго. - Только мы ещё не выпили чаю с тортом.
- На хрен нам твой торт! - закричал молодой. - Ну, если ты блефуешь!
- Ну как ты разговариваешь с богом? - укорил его главарь. - Я бы с удовольствием чайку. И ответ бы послушал - насчёт людей. Талантливых, разумеется.

- А вагон? - спросил здоровяк.
- Мне люди - им вагон. Устраивает цена? - спросила гадина.
- Только золото. Два вагона, - ответил Маго.
- Дёшево. Ведь сам знаешь, что это совсем даром.
- Смотря для кого, - сказал Маго, и Полина уловила в его голосе напряжение. Она поняла, что он взволнован.
- Я её добыл, и я согласен. Поехали! - сказал широкоскулый. - Покажешь золото.
- Никто никуда не едет, - сказало существо. - Я буду пить чай.
- Пей, - сказал молодой, - мы съездим, он покажет, и вернёмся за вещью.
- Ты тоже будешь пить чай. Все будут пить чай. Не правда ли, господь бог? - и в руках у него появился пистолет. - Все садятся и пьют чай. Нам ещё есть о чём поговорить.

- Это другое дело, - пожал плечами молодой, - от такого разговора я не отказываюсь.
- Убери пушку, - сказал широкоскулый.
- Не уберу. Она мне помогает говорить.
- Нет у него золота, - задумчиво вздохнул здоровяк.
- Я сказал свою цену, - вновь запищало существо, - тебе решать. По-моему, мы начинаем признавать друг друга, а за ошибки всем приходится платить. Ты бог, и цена моя божеская.
- Этот разговор мне не нравится, - сказал широкоскулый. - Что за людей ты хочешь от него получить?
- И на хрена они нам? - добавил молодой.
- А вы их и не получите, - захохотала гадина.

Дальнейший разговор был для меня неинтересен. Его жадно слушала Полина, опьянённая голосом Маго и причастностью к его тайнам. А я уже понял, что произойдёт дальше, и поэтому с настоящим любопытством увидел бы, как голову Маго пронзает ровная линия исходящая неизвестно откуда и исчезающая неизвестно где. В этой абстракции его голова являлась бы кругом или кольцом, опоясывающим эту тонкую светящуюся нить. И от каждого движения мысли кольцо бы перемещалось с незримой скоростью, вращаясь в далёком прошлом и посещая безмерное будущее. Конкретный же настоящий момент служил бы Григорию лишь побуждением к мысли, точно так же, как при ударе камня о камень высекаются искры. Эта схема объясняла мне многое, большее, чем происходящее в комнате, потому как все давно знают, что язык чаще всего используется для того, чтобы скрывать мысли и желания. И только одно слово, произнесённое существом, называемым Полиной гадиной, заинтриговало меня. Он назвал Григория импотентом, и явно знал, что за этим стоит.

- Ах как ты засветился, - сказало в какой-то момент существо. - Неужели ты продумал все варианты, и у тебя есть план для отступления? Разве ты не знал, что в наши времена бог должен не высовываться и не показываться публично, если он и вознамерится посетить чужие владения? Придётся тебя проверить.

Дальнейшее даже безумной Полине показалось столь нереальным, что она так и не смогла определить - было это или нет.
Эта самая гадина будто бы выстрелила, и сначала было непонятно - в кого. Но затем она увидела окровавленную физиономию широкоскулого. Он хрипел и валился на бок. Здоровяк закрывался руками, а молодой визжал.

- Уходим! - пропищало существо, и вся его физиономия выражала удовлетворение.

Он первым бросился к двери, за ним выскочили эти двое. Широкоскулый бился в агонии посреди тарелок и остатков пищи. У Полины было ощущение, что она смотрит кино. Она опустила голову в надежде пропустить эту сцену и когда вновь посмотрела, перед ней стоял Григорий. В глазах его было сочувствие, он тихо и даже печально произнёс:
"Собери свои вещи. Нужно уйти отсюда".

Через двадцать минут он нёс её рюкзак и чемодан, она спешила за ним, превращаясь в беспомощную девушку, не помнящую своего родства с кем бы то ни было.

 

 

 

Завоевание пространства 17

 

 

 


А в городе, называемом Москвой, с каждым годом становилось всё лучше и лучше.

Это, конечно, понимал не каждый, но каждому и незачем понимать, что лучше, а что хуже. Порою нужно искусственно возбудить себя, чтобы увидеть то, чего нет. К примеру, выпить доброго вина или чашечку кофе, чтобы понять, как ты свободен и насколько здоров, чтобы ещё пить кофе с вином, ходить по улицам и любить всё, что тебе хочется, не говоря уже о женщинах.

Любовь! Как много стало затасканных понятий. Хрупкие цветы от частых прикосновений увядают. И я настаиваю на утверждении, что не всякий человек содержит душу. Она есть только у художников, имеющих отношение ко мне. У остальных же в наличии только рефлексы и суррогат из мыслей и чувств, украденных у художников. Вот отчего все так жадно набрасываются на них и пожирают их души вместе с произведениями. В этой любви-ненависти главный жизненный механизм человечества. Поэтому творчество для меня - всё, и без него ничего не существует.

Любовь авторов к неудавшимся вещам подобна любви бога ко всем живущим. Бог не может быть беспрерывно совершенным и вечно неуязвимым. В противном случае незачем было бы загораться и гаснуть звёздам, умирать и рождаться людям, появляться и исчезать богу. Он сам бывал ужаснее самых отвратительных выдуманных дьяволов, и его бессилие до сих пор выражается в чудовищных явлениях и несправедливостях одних к другим.

И хотя животный мир бывает нравственнее человеческого, но и в нём часто можно увидеть былое несовершенство бога. Молодые львы раздирают старого, вороны выклёвывают глаза больным животным, пожирающее друг друга подводное царство - всюду хватает внеморальной жестокости, порождённой бессилием бога. А как же ему не испытывать любовь и сострадание к самому себе, терзаемому в искалеченных и несостоявшихся формах, гибнущему в лучших своих проявлениях...

Такова его борьба с самим собой, когда его бессилие, немощь и безверие соединяются в дьявольском обличии и противостоят его творческой силе. И тогда сострадание и любовь становятся его ахиллесовой пятой, и именно эти великие слабости всё отсрочивают и отсрочивают принятие преображающих победных решений. Вот отчего я подавляю любовь и сострадание к самому себе, не говоря уже о моей сентиментальной жалости ко всему миру.

И мне бы не было никакого дела до переживаний Стёпы, я бы и к его снам отнёсся со стоическим равнодушием, если бы не признал в гостях Маго тех самых ресторанных приятелей Стёпы, принявших его за какого-то Будюка. Нужно ли говорить, что застреленный был никто иной, как Каюк, так неожиданно сошедший со сцены жизни. Но сколько их, имеющих любящих родителей, неповторимые чёрточки характера, интимные привычки, цели и чувства, - становятся чем-то подобным переваренной пище! Сколько их, не ведающих - были ли они когда-либо, чувствовали, желали и имели ли хоть какую-то свободную индивидуальность? Так почему же не уклоняться от туманящего сострадания и безмерной любви!

Обо всем этом не мешало бы задуматься и Стёпе, будь он хотя бы немного творчески продуктивен. Кроме велеречивого языка ему даны ещё и руки, которыми он пользовался однобоко - ими он только потреблял. В свои тридцать лет он не материализовал ни одной мысли, если не считать двух фотографий, о которых, впрочем, сам он давно забыл. Прямо говоря, Стёпа был паразит. Быть может, он и являлся необходимым звеном в человеческом муравейнике, но это его не оправдывало, ибо он мог не быть паразитом. И именно в этом пункте на нём схлестнулись интересы скрытых сил, борьба которых продолжается от начала мира.

Неплохо заявлено. И я, как третье заинтересованное лицо в этой ситуации, попытаюсь свести концы с концами с помощью сюжетной символики - единственным способом, который хоть как-то меня объясняет.

 

 

 

Завоевание пространства 18

 

 

 

Стёпа уже привык к своему неестественному положению.

Три недели он прожил в пустой квартире, практически никуда из неё не выходя. Сначала он ожидал хозяев, полагая, что ему нет причин бояться чудес, о которых он когда-то мечтал. Но хозяева не являлись. Стёпа вздрагивал и просыпался по ночам, ему чудились голоса в прихожей, стук дверей, шаги и прикосновения. Но и это прошло.

Как-то он запер квартиру и обследовал ближайший район, вход в метро, и понял, где находится. Он ещё раз удивился: каким образом он очутился на Юго-западе? Походил, повспоминал, да с тем и вернулся, проголодавшись.

Продуктов в холодильнике оставалось уже немного. Стёпа то экономил, то срывался и съедал за троих. Он решил покинуть квартиру, когда иссякнут припасы. Но через пять дней стал чувствовать себя покойно. Он решил использовать этот случай на свой оригинальный лад - вдоволь побездельничать в комфортных условиях. Раньше он прозябал в подвале, без удобств, среди скрипучих табуреток и в недоедании, а здесь - только руку протяни: вот тебе ванна, телефон, видеомагнитофон, калорийная пища, книги и, что немаловажно, полный бар напитков. Стёпа смаковал их неделю, пока не стал поглощать бутылками, так что через десять дней бар оказался пуст.

"Ничего! Я им хату стерегу, должны же они расплатиться за мои услуги, - думал он, лёжа в пенной ванне и потягивая последнюю рюмку коньяка. - Или вот завтра отчалю. Все кассеты пересмотрел. В холодильнике - кусок колбасы и грамм двести масла. Хлеба нет. Осталось две пачки печенья. Брошу ключи в почтовый ящик - и адью".

И только тогда он вспомнил о причине своего приезда в Москву. От этого воспоминания ему стало неприятно. Как все ленивые и необязательные люди, Стёпа не любил напоминаний о своих оплошностях и несдержанных обещаниях.

А сейчас ему показалось смешным и само намерение - искать какого-то Павла Ивановича лишь потому, что об этом его попросили во сне. Теперь Стёпе не составляло труда убедить себя, что все его бывшие сны произошли от дурной и скудной жизни, от неустроенности и бедности. Бедный любит витать в иллюзиях и мечтаниях - что ему остаётся, кроме сладких снов на пустой желудок, ими он хоть как-то компенсирует свой унылый жребий - так размышлял Степан, находя, что его мысли сделались солидными и весомыми.

Он накинул халат, включил музыку и вышел покурить на балкон.
"Конечно, неплохо иметь друга, и поболтать бы сейчас с ним о фильме или ещё о чём-нибудь, распить бутылочку-другую. Но где его взять, если каждый норовит подмять под себя".

Такова уж природа Степана. Он, конечно, имел в виду, что эта квартира ему не принадлежит, но, попав в данную ситуацию, пребывал в самомнении - раз его выбрали и доверили ему, значит он малого не стоит. И до чего он не одинок в своих рассуждениях!

Заканчивался пятнадцатый день его сытой жизни, и назавтра Стёпа решил отчалить. Что бы он сделал, вернись к нему прежние сны? Начал каяться? Изменил мнения? Наверное. Такие натуры обычно очень гибки и легко вживаются в условия. Только вряд ли прежние друзья будут относиться к ним с былым доверием.

Но оставим Стёпино поведение знатокам морали. И перейдём к шестнадцатому дню его счастливого заключения. Вряд ли бы он уехал в этот день. Были ещё сухари и пять банок тушенки, нашёл Стёпа и бутылку спирта, два забавных журнала для мужчин, а также ему хотелось пересмотреть три понравившихся фильма. Потом он всё прикидывал - не прихватить ли ему кое-что из вещей, опять же в виде компенсации за сторожевую службу.

В общем, проснулся он безо всяких снов и раздумывал обо всём этом, перелистывая один из знаменитых романов. Он уже вошёл во вкус такой жизни, и ему мечталось жить так всегда, вечно, и чтобы эта квартира была его, и чтобы всё здесь появлялось... ну к примеру, как бы по щучьему велению и по Стёпиному хотению. И неплохо было бы общаться с культурными мужчинами и хорошо одетыми женщинами, от которых исходит аромат чистоты и желания. Куда денешься от биологии, тем более, если тебя хорошо откормили и раздразнили сценами страстей... Это было обычной Стёпиной реакцией - мечтать в кризисные моменты.
Так он пофантазировал часа два и отправился пить кофе. В коридоре он увидел картонный ящик.

Стёпа метнулся во вторую комнату - там никого не было.
Он вбежал на кухню. На столе лежал свежий хлеб. Он распахнул холодильник - и ахнул - все полки были вновь забиты первоклассными продуктами.

- А бар?! - воскликнул он и помчался проверять его.
Невиданные доселе напитки ослепили его разноцветными пробками и этикетками.

А в картонном ящике оказались видеокассеты, конфеты, кофе, сигареты, чистое постельное бельё и с десяток так ему полюбившихся журналов.
"Ну это уже слишком! - обиделся Стёпа. - За кого меня принимают! Они что, думают, что меня этим купишь?"

Возбуждённый, он выскочил на лестничную площадку, но, никого там не увидев и охладив свой пыл, вернулся в квартиру и только тогда обнаружил на кухонном столе деньги. Все они были новенькие и, сосчитав их, Стёпа не смог не улыбнуться - их было вполне достаточно.
Вечером отъевшийся и пьяный Стёпа лежал на диване, обставленном бутылками, коробками конфет, огрызками и окурками, листал журналы и плакал под рёв каких-то чудовищ, мелькающих на экране телевизора. Он плакал от осознания, что любая вещь, даже эта ручка от оконной рамы, какие-нибудь ножницы и тапочки, - переживут его, что все эти детальки, их которых складывается сладкая жажда жизни, останутся, а он будет разлагаться в каком-нибудь пустынном месте, среди трухлявых досок и вонючей сырой земли. Она будет давить на него, и по весне оттаявшие черви и паразиты начнут ползать в нём, как в гнилом яблоке, пока не съедят его всего.

- За что? Почему? Куда оно денется - моё "я", такое жадное до жизни, до нежности, так желающее любви, свободы, красоты, вечности? Кто, кто так издевается над моим огромным, бесконечным сознанием?

Стёпа смешивал и взбалтывал вина, вливал эти невообразимые коктейли в себя и безумел от распиравших тело жарких и сентиментальных чувств. Он тыкал пальцем в фотографии голых женщин и кричал, что все они принадлежат одному ему, что все они сдохнут, а он будет ходить на их могилы и плеваться на их кости и черепа.

Наконец он умолк, распластавшись в беспомощной позе, с обнажённым и надутым, как барабан, животом.
Наутро его рвало так, что он рычал как целый зоопарк хищников. Ему не хотелось жить и, казалось, приди смерть, и Стёпа примет её, единственно желанную.

"Всё испробовал, всё видел, всё знаю, - вертелось у него в голове, - чего ещё ждать, чего тянуть - есть, пить изо дня в день, гоняться за иллюзией, разгадывать глупые тайны - всё обман, всё тупик, безо всякой радости, без насыщения".
И он проваливался в безмолвные сны, надеясь услышать ответ, но возвращался к рвотному позыву и изливал в унитаз свою кислую жгучую желчь. Внутри и вокруг была абсолютная пустота.
К вечеру Стёпа залил в себя стопочку, алкоголь всосался стенками пустого желудка, заиграл аппетит, и спустя три часа Стёпа вновь храпел сытый и пьяный.

Последними его словами в этот вечер было восклицание, переходящее в бормотание:
- Вечности, всей до единой! Нет, весь я не умру, душа в заветной лире...
Ну как здесь не воскликнуть, что он и есть тот самый что ни на есть настоящий русский человек!
Не знаю, лестно ли было бы Стёпе узнать такую характеристику, наверное - да, но лично я не нахожу в ней ничего хорошего.

"Русский - нос плоский", - слышал как-то детскую присказку. Устами младенцев превосходно высмеяно глупое самолюбование псевдо-патриотов. И с какой стати Стёпе гордиться этой характеристикой, если он не русский поэт с примесями каких-нибудь иных кровей, если он не знает, что настоящие таланты всех стран и народов относятся к русским поэтам и принадлежат им. Потому что именно ими создана мировая божественная душа.

И это сказано не для спора, а как констатация факта. Снимите скальпы с фальшивых патриотов, вскройте им черепа - и вы убедитесь, насколько примитивно и пошло устроены их головы, впрочем, точно так же, как и мозги всяческих интернационалистов. Так что, увидев это отвратительное анатомическое зрелище, я, как и Стёпа, укладываюсь спать, чтобы не расходовать понапрасну гром и молнию.

 

 

 

 

 

Завоевание пространства 19

 

 

 

На следующее утро Стёпу уже не рвало. Может быть потому, что он не смешивал напитки? Ему вновь ничего не приснилось, но он об этом и не задумался. Апельсиновый сок, кофе, шоколад, пирожные и увлекательный боевик вернули ему бодрость.


Послонявшись по комнатам, он наугад набрал несколько телефонных номеров и, попадая на женские голоса, пытался сыграть роль соблазнителя, обещающего приятный вечер и солидное вознаграждение. Одна дама с ним долго кокетничала, пока наконец не отшибла у него всякое желание. Стёпа понял, что нужно выбираться из берлоги, и решил сходить в театр.


На этом месте можно опустить описание его безбедного существования, так как ничего примечательного с ним в течение ещё десяти дней не случилось. Можно только отметить, что постепенно в нём произошли изменения, он всё-таки был не из тех, кто может успокоиться, если его начинают кормить как племенного жеребца. Стёпе этого стало мало.


У него даже исчез аппетит, и, выбираясь в театры, он с тупым безразличием смотрел на сцену, а, гуляя по улицам, не делал никаких попыток познакомиться с женщиной, которая была ему явно необходима. Размышляя о своих таинственных покровителях, или кем они там ему приходятся, он вдруг понял, что отступать ему некуда. Пусть это лабораторный эксперимент, уголовная афёра, чудо из чудес, чья-то барская шутка или происки тёмных сил - всё что угодно, но за всем этим маячит реальная разгадка, а не прошлое существование в иллюзии, о чём он вспоминал со стыдливой усмешкой.


Когда и где ему открылся бы смысл его прежней жизни? Кто ему объяснил бы сумятицу слов, его воспалённое воображение, сентиментальное возбуждение при чувствовании великого и прекрасного? А здесь явно чувствовалось присутствие знатока жизни, власть философа, имеющего твёрдые понятия о человеке - словом, за всем этим Стёпа увидел силу, которой он для чего-то понадобился. И эта чья-то нужда в нём стала для него утешительным откровением. Ему ли не знать - как он был до сего времени никому не нужен! Не о таком ли чуде мечтала его бессознательная сущность, не такая ли сила требовалась женственной части его души?


Вот к таким вопросам он постепенно приходил, и нетерпение всё возрастало в нём. Несколько последних ночей он дремал в кресле, ожидая тайного ночного визита и предполагая, что его могут подслушивать или даже следить за его жизнью. Безо всякой жалости он выбросил часть продуктов в унитаз, надеясь, что это ускорит ожидаемый приход. Днём он притворно брюзжал, что ему нечего есть, что в гробу видел такое одиночество, и прямо высказывался о необходимости женского присутствия. Это были и любопытство, и эгоизм, и инфантильный каприз, и хитрый расчёт одновременно.


И он уже дошёл до грани ожидания, когда в одну дождливую ночь услышал в прихожей шаги. По плану Стёпой предполагалось добраться до выключателя и разоблачить гостя ярким светом. Но от возбуждения, а может быть и от страха, он поступил иначе.


Высунувшись в коридор, он увидел свет за застеклённой кухонной дверью. Эта дверь открывалась в коридор, и он решил встать так, чтобы, если её откроют, оказаться за ней. Он так и сделал. И хотел было заглянуть через стекло, как свет на кухне погас, и дверь стала отворяться.


Темнота наступила полная. Стёпе казалось, что он слился со стеной, он затаил дыхание, сам испугавшись разоблачения - все его смелые планы были отброшены реальной ситуацией, как это бывает сплошь и рядом.


Кто-то вышел и тихо прикрыл дверь. Стёпа ничего не видел. Он только услышал дыхание остановившегося гостя. До него было рукой подать, и Стёпа боролся с желанием это сделать - произвести эффект и доказать, что и он способен устраивать ловушки. Ну а что если пришелец смертельно испугается? Или набросится? Ударит?


Пауза затянулась, Стёпе был необходим глоток воздуха, и вдруг что-то поползло по его груди к шее, и ледяной ужас ударил ему в сердце. Наверное, он бы заорал, отбросил невидимку и решился бежать, но и на этот раз его опередили:

- Вот ты где прячешься, - услышал он мягкий женский голос, - не бойся, я не кусаюсь.

Тёплые руки скользнули по его шее, пальцы ощупали лицо, и Стёпины губы ушли во что-то вл